Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 18)

– А что это было за условие, Карл?

Ландсберг покачал головой:

– Прости, Олюшка, я не могу тебе сказать этого даже сейчас, через три десятилетия. Может быть, позже… Речь идет о некоем заговоре. И если заговорщики по сию пору живы и по-прежнему во власти, то только мое молчание обеспечивает безопасность и мне, и тебе, и нашему сыну…

– Но если это столь опасно… Прошло тридцать лет, всё давно забыто… Прошу тебя, Карл, не наводи никаких справок, не пытайся узнать эту тайну!

– Да я сам только что узнал о покушении, майн либе! И не собираюсь нынче раскапывать страшные тайны прошлого века! Во всяком случае, до тех пор, пока не приведу в порядок все бумаги и пока не уляжется шумиха вокруг моего возвращения в Петербург… Но я вообще хотел рассказать тебе о другом! О Сумасшедшем Гансе из Сингапура, который тогда всё же приходил на причал к «Нижнему Новгороду». Он действительно роздал арестантам нехитрые гостинцы и поинтересовался, есть ли среди невольников немцы. Меня подозвали к иллюминатору, и я перекинулся с этим Гансом несколькими словами – не называя своего имени, разумеется. Он мне тоже не представился. Его настоящее имя узнал Роман Александрович Стронский, когда на следующий день, посоветовавшись с капитаном, сделал визит к этому сингапурскому чудаку и попытался связать концы таинственной истории с покушением…

– И что же он узнал?

Ландсберг хмыкнул:

– Помнишь мои рассказы о своих предках, пришедших на Русь еще во времена царя Василия? Они поступили на царскую службу – надо полагать, в Иностранный легион. Со временем один из братьев Ландсбергов прогневал царя, и был сослан в Сибирь. Его следы там затерялись. В семейных преданиях, о которых мне рассказывал отец, сведения о нем обрываются на этой сибирской ссылке. А сегодня господин Стронский рассказал мне удивительную вещь: оказывается, тот мой предок уцелел!

– Карл, это уже похоже не на легенду, а на сказку!

– Но всё сходится, майн либе! Опальный Ландсберг был сослан царем под начало воеводы Куракина, в Тобольск. Служил у него, а позже, по приказу воеводы, был послан с дипломатическим посольством в Китай. Там он и остался, поскольку в пути был тяжело ранен. Посольство выполнило в Китае возложенную миссию и уехало, а умирающего Берга – так для краткости называли моего предка – оставили в каком-то монастыре. И он не умер! Китайские лекари вылечили его. Оставшись одноруким, он поправился и стал искать путь домой. Добрался до южного моря – в надежде, что сможет уехать в Европу с одним из торговых кораблей, которые изредка заходили в эти воды. Но корабли не приплывал много лет, и он так и остался в маленьком рыбацком селении, со временем женился, обзавелся детьми. Прошли столетия, и та самая маленькая рыбацкая деревушка стала нынешним Сингапуром. А потомков Берга стали именовать на китайский манер – он стал Ляном. Как тебе мой рассказ, майн либе? Ты еще ни о чем не догадываешься? Ну, слушай: Лян, Берг… А если соединить, то получится Ланс-берг…

– Это невероятно, Карл! И все равно похоже на красивую сказку, – слабо улыбнулась Ольга Владимировна.

– Но, тем не менее, это правда! И концовка у сей «сказки» вполне прозаическая: последний потомок этой китайской ветви древнего рода Ландсбергов весной 1880 года передал пачку табаку потомку другой ветви того же рода! И оба мы в тот момент даже представить подобного себе не могли!

– Не знаю, что и сказать – покачала головой Дитятева. – Погоди, а как этот Стронский догадался, что Сумасшедший Ганс и есть твой предок?

– Он и не догадывался, – пожал плечами Ландсберг. – Он узнал это от самого Ганса! Видишь ли, Олюшка, когда сингапурская полиция сообщила Стронскому о том, что русский убийца охотился за кем-то из пассажиров «Нижнего Новгорода», а он высчитал, что это мог быть только я, единственной ниточкой к разгадке этой тайны оставался Сумасшедший Ганс. Кто он, почему особо отмечает своим вниманием «плавучие тюрьмы»? И Стронский отправился к нему с визитом – в надежде что-нибудь разузнать. Когда Сумасшедший Ганс назвал свое настоящее имя, Стронский тоже был сильно ошарашен, и не решился сказать, что в тюремном трюме «Нижнего Новгорода» сидит его родственник либо однофамилец… Он уговорился с сингапурским Ландсбергом о встрече на обратном пути с Сахалина в Европейскую Россию. А Ганс, в свою очередь, обещал к тому времени попробовать разузнать что-нибудь про убитого русского агента. Но встреча господина Стронского с Гансом на обратном пути парохода в Россию не состоялась: «Нижний Новгород» не зашел в Сингапур. Позднее Стронский списался с Гансом и рассказал ему обо мне.

– А Ганс узнал что-нибудь о погибшем агенте?

– Нет, Олюшка! Увы: тот, как и всякий агент, был весьма осторожным человеком, и никому ничего не сказал о цели своего знакомства с Сумасшедшим Гансом. Вернее, наскоро придумал какую-то невнятную историю о наследстве, которое тот должен был якобы получить. Гораздо интереснее другое, Олюшка! Когда Стронский все же рассказал «китайскому» Ландсбергу обо мне, тот ни на минуту не усомнился в том, что мы с ним родственники. И взял со Стронского слово, что тот при первой возможности сообщит о моей дальнейшей судьбе. Сингапурский Ландсберг сообщил Стронскому, что со временем планирует уехать в Европу, чтобы попытаться найти где-то на Рейне наш заброшенный и недостроенный предками родовой замок. И они уговорились, что «китайский» Ландсберг будет регулярно сообщать Стронскому о своем местопребывании. И еще он передал ему пару жемчужин из своей коллекции. Вот, смотри, майн либе, какая прелесть!

Ландсберг вынул из кармана коробочку, завернутую в платок, и раскрыл ее перед глазами супруги.

– Какая большая! И прямо светится… Наверное, очень дорогая! Но я плохо разбираюсь в жемчуге, Карл! Ты же знаешь, в моем приданом не было драгоценностей! Зачем ты вообще взял ее?

– Он пытался отдать мне обе жемчужины. Я еле-еле уговорил его оставить себе вторую, Олюшка. И еще Стронский отдал мне свою переписку с Сумасшедшим Гансом, которую хранил почти тридцать лет. Здесь, в шкатулке, двадцать шесть почтовых карточек, которые сингапурский Ландсберг ежегодно посылал Стронскому. А тот, в свою очередь, всякий раз отправлял своему корреспонденту сообщения о том, что о моей судьбе ему ничего не известно. Видишь ли, принимая это поручение, Роман Александрович не мог предположить, что тот рейс «Нижнего Новгорода» на Сахалин будет для него последним. По возвращении в Россию он сразу получил новое назначение и другой корабль под свое начало. И никогда больше не бывал на Дальнем Востоке.

Дитятева перебрала почтовые открытки в шкатулке, сделанной из крупной морской раковины, пересчитала их.

– Да, твой родственник не слишком общителен, как я погляжу. Везде одна фраза: «В настоящее время мое место пребывания – по-прежнему Сингапур» и подпись: «Г.Л.».

– Погляди последние три карточки, майн либе, – посоветовал Ландсберг.

Ольга Владимировна еще раз перетасовала открытки:

– Да, последние присланы из Германии. Значит, он все же уехал на твою и его родину… Но последняя карточка отправлена в прошлом году, Карл. Может, его уже нет в живых?

– Стронский говорит, что Ганс писал всего один раз в год. И посылал карточки в очередную годовщину встречи с господином Стронским. Нынешнее сообщение должно прийти вот-вот…

– Ты будешь писать Гансу?

– Роман Александрович предложил другой вариант. Он сам расскажет Гансу о моем возвращении с Сахалина. Мне кажется, это разумно: в моем нынешнем положении я не хотел бы выглядеть навязчивым – даже по отношению к родственнику! Подождем известий из Германии – если, конечно, «китайский» Ландсберг уже не уехал оттуда еще куда-нибудь…

– Что ж, нашему семейству не привыкать к ожиданию! – вздохнула Ольга Владимировна. – Однако уже поздно. Будем спать?

Рассказав о встрече со Стронским во всех подробностях, Ландсберг объявил, что вряд ли теперь быстро уснёт. Он решил посидеть часок-другой над своими заметками и набросками мемуаров. Нежно распрощавшись с Ольгой Владимировной, Ландсберг ушёл в свой кабинет. Однако вскоре приоткрыл дверь спальни:

– Ты ещё не спишь, майн либе? Прости за беспокойство, но не прибирала ли ты моё «вечное перо»? На столе его почему-то нет…

– Нет, Карл, я никогда и ничего не трогаю на твоём столе. Да и горничной запрещаю это делать. Я не видала твоей «самописки».

– Странно… Хотя… Какой же я болван! Я же брал «перо» с собой к Стронскому и даже записывал им почтовый адрес нашего имения в Шавли! Наверное, я оставил «вечное перо» у него на столе! Вот досада! И в нумере нет письменного прибора – так что пропал мой вечер!

– Карл, у тебя в багаже есть письменный прибор. Помнишь – я ещё спрашивала у тебя, что за тяжесть ты возишь с собой в чемодане.

– Вот видишь, я стал совсем старым, Олюшка! И об этом приборе совсем позабыл… Спасибо тебе, сейчас же его достану! И чернила у меня где-то были. Извини ещё раз!

Ландсберг вернулся в кабинет, распаковал чемодан и достал из него привезенный из Владивостока настольный письменный прибор.

Предстоящее литературное занятие, которое чуть было не сорвалось, приятно будоражило Карла. Вспомнив напутствия литератора Власа Дорошевича, он признался самому себе, что писательство, кажется, становится его насущной потребностью. Шлифовка фраз, подбор литературных сравнений будущих мемуаров искренне увлекали Ландсберга. Абзацы своих воспоминаний он мысленно «крутил» и менял местами и за письменным столом, и ворочаясь без сна, и делая визиты в чиновные кабинеты. Там, ожидая приема, он частенько доставал рабочий блокнот с «вечным пером», и, не обращая внимания на адъютантов и ремингтонистов из приемных, торопливо помечал только что пришедшие в голову мысли.