Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 15)

В плен Ландсберг попал не по пораженческой задумке генерал-губернатора Ляпунова, а за несколько дней до объявленной им общей капитуляции гарнизона.

…С рассветом четвертого дня боев остатки его дружины, отбиваясь от висящих на пятках японских солдат, оказались уже вблизи Мало-Тымово. В строю оставалось не больше трех десятков дружинников. Обозленные яростным и упорным сопротивлением дружинников, интервенты, имеющие многократный перевес в живой силе и вооружении, подтянули на первую линию пушки с пулеметами и били по сдерживающим их защитникам изо всех стволов. Шрапнель и свинцовый град буквально косили дружинников. Ландсберг видел, как то справа, то слева падают на землю его ополченцы. Из редколесья прозрачных осин и берез на отступающих с боем сахалинцев то и дело с визгом вылетали японские кавалеристы. Над их головами короткими молниями часто взблескивали клинки. Почти каждый взмах стали вырывал из рядов дружинников очередную жертву. Не щадили кавалеристы и тех, кто встречал их с поднятыми руками – были и такие, чего уж там!

Стреляя из берданки и подбадривая своих людей, Ландсберг потерял счет времени. Когда в подсумке не осталось патронов, винтовку он бросил. Оставался револьвер, однако для прицельного огня из офицерского оружия расстояние до врагов было великоватым. С оставшимися в строю ополченцами Ландсберг по мелколесью упорно пробивался за далеко ушедшим арьергардным отрядом капитана Борзенко, которому и была придана его дружина. Люди петляли меж стволами деревьев, пытались хорониться в низинках. Подпуская атакующих врагов поближе, Карл стрелял только наверняка, с нескольких шагов. Рядом время от времени хлопали винтовочные выстрелы последних его дружинников. Однако хлопки берданок становились все реже и реже…

В конце концов рядом с Ландсбергом остались трое дружинников – ефрейтор Качкин, фельдфебель Сафронов и рядовой Семенчук. В перелесках вдоль дороги еще гремели выстрелы, и японские пулеметы продолжали сыпать длинные очереди, однако было уже ясно: дружины больше нет… Трое последних с Ландсбегом во главе продолжали пробиваться к Мало-Тымову с отчаянием обреченных, вряд ли отдавая себе отчет – для чего, собственно? Проще было бы, наверное, уйти в таежную чащу, затаиться от преследователей где-нибудь в буреломе. Но назначенные в прикрытие люди выполняли полученный приказ и меньше всего думали о себе…

Вдруг японские пулеметы как по команде смолкли, и Ландсберг оглядел своих спутников. Фельдфебель и ефрейтор выглядели явно бодрее Семенчука. То, что именно эти люди выжили в бою и выдержали долгое отступление под непрерывным обстрелом, Ландсберга не удивило. Военная косточка, что ни говори. Сафронов и Качкин до каторги, куда попали за воинские преступления, успели послужить в регулярных войсках. И хотя боевого опыта не имели, солдатская наука пошла им, как видно, на пользу. Семенчук был тоже из каторжных, однако за что был осужден – Ландсберг не знал. Воевать же он явно не умел – однако не роптал и сражался яростно.

– Командир, может, в тайгу уйдем? – крикнул ефрейтор Качкин. – Возле дороги как зайцев перебьют ведь…

Ландсберг и сам постепенно пришел к этой мысли. Действительно, пора было уходить с линии огня. Отдышаться, передохнуть хотя бы несколько часов. Разжиться патронами из подсумков убитых товарищей. Может, встретятся уцелевшие в этой бойне?

Но уйти в тайгу они не успели. Шестеро японских кавалеристов внезапно появились откуда-то сбоку, окружили дружинников. Солдаты что-то кричали гортанными голосами, скалились, совершенно недвусмысленно сверкали клинками сабель. Казалось, они ждали только первого угрожающего движения – и бросятся вперед. Зарубят. Чего они ждут?

– Ребята, бросай оружие! – прохрипел Ландсберг. – Руки в гору! Может, не тронут…

– А сам-то чего с револьвером стоишь? – огрызнулся Сафронов. – Героем помереть желаешь, начальник?

– Командир бросает оружие последним. Выполнять приказание!

Помедлив, дружинники вразнобой кинули под ноги винтовки. Однако руки поднимать не спешили, исподлобья глядя на готовых к нападению японцев. И те бросились, однако в последний момент были остановлены раздавшейся откуда-то сзади властной командой. Клинки опустились, японцы расступились, пропуская вперед верхового офицера. Подъехав ближе, тот указал саблей на револьвер в руке Ландсберга, жестом приказал бросить оружие. Пожав плечами, Карл бросил револьвер под ноги.

Японский офицер отдал новое распоряжение. Двое верховых спешились, и под прикрытием остальных быстро и сноровисто сначала связали пленным руки, а потом соединили их веревкой в короткую цепочку. Жестами велели идти к дороге, а доведя, велели сесть на обочину.

Мимо пленных, в сторону Мало-Тымово, проходили победоносные японские подразделения. Пехота, конница, артиллеристы. Невеликие японские лошади проворно тащили пушки и снарядные ящики. Проходящие мимо пехотинцы косились на пленных. Верхоконные приостанавливались, оживленно обменивались отрывистыми фразами, окликали конвойных японцев, что-то у них спрашивали – те отвечали односложно и явно неохотно. То ли блюли свой устав, то ли злились на свою солдатскую судьбу, заставившую их вместо победного марша в строю соотечественников охранять на обочине дороги четырех грязных оборванцев.

Уже в сумерки к пленным подвели еще одну цепочку связанных – двенадцать человек. Из Ландсберговской дружины среди них был только один. Четверо были в солдатских форменках, со знаками отличия Николаевского батальона, остальные на вид казались сугубо гражданскими. Это подтверждали и небритые бороды.

Разговаривать пленным не позволили: конвойный солдат без лишних церемоний ткнул штыком в плечо одного из новичков, попытавшегося шепотом выяснить – кто тут и откуда.

Чуть погодя японские солдаты соединили две цепочки пленных в одну. Подняли и погнали вперед, усилив конвой. Ландсберг оказался в цепочке третьим, впереди шли Семенчук и Качкин. Двигались в быстро густеющей темноте, и Карлу пришла в голову шальная мысль: не попробовать ли бежать? Чем черт, как говорится, не шутит? Японцы пленных почему-то не обыскали – в карманах у него так и брякали револьверные патроны, а в нагрудном кармане топорщилось объемистое портмоне. Однако руки им спутали качественно, такую веревку не порвешь, не растянешь – только резать. А чем резать?

Чуть ускорив шаги – конвойные шли в конце цепочки – Ландсберг шепотом спросил у Качкина, шедшего перед ним:

– Ножика у тебя нет случаем? Или лезвия какого? Нету? Жалко… Попробуй у Семенчука спросить – может, у него есть?

Ножа ни у кого из дружинников не оказалось. Замыкающий Ландсберговской четверки фельдфебель Сафронов спрашивать про нож у привязанного за ним солдата поостерегся. И конвойные были близко, да и как у незнакомого про нож спрашивать? Так и дошли до околицы Мало-Тымова. Миновали уже выставленный японский пост охраны. Здесь пленных снова усадили на обочину, а один из конвойных затопал сапогами в поселок – очевидно, за распоряжением насчет русских пленных.

Вскоре от поселка бегом прибежали четверо солдат с факелами, пленных подняли и подвели к вместительному амбару. Запихивая пленных в амбар, японцы сняли общую веревку, однако руки развязывать никому не стали. Вместе с пленными в амбаре заперли и одного японского солдата – с факелом и складным парусиновым стульчиком. Остальные часовые остались снаружи.

– Вот черти косоглазые! – заворчал один из солдат-николаевцев. – А как же по нужде, ежели приспичит? Руки-то сзади связаны… В штаны дуть?

– А пожрать, интересно, дадут али как? – откликнулся кто-то из темного угла.

– Ага, они тебе тут разносолов приготовили, дожидайся! – буркнул Семенчук.

Часовой у двери зашевелился, что-то коротко сказал, погрозил «арисакой» с примкнутым штыком. Потом достал из кармана часы, показал их пленным, что-то приговаривая. Когда он постучал по циферблату и показал два пальца, Ландсберг догадался:

– Ребята, через два часа нас либо покормят, либо в расход отправят. Видите – опять часы показывает!

– Утешил, разъяснил! – угрюмо откликнулся солдат. – Либо покормят, либо прибьют – вот спасибочки!

– А по-ихнему, братцы, никто не разумеет? – вопросили с надеждой из темного угла.

Никто не откликнулся.

Кое-как устроившись вдоль стен амбара, пленные привалились к ним и так, полусидя, и задремали.

Часа через два, как и предсказывал Ландсберг, снаружи зашумели, послышался громкий топот сапог и стук копыт.

– Ну, держись, крещенные! – испуганно зашептали из угла. – Чичас резать начнут!

– Замолчи, дурак! – прикрикнул солдат-николаевец. – Хотели бы убить – зачем держать бы тут стали?

Двери амбара распахнулись, и внутрь вошла группа солдат во главе с офицером. У японцев в руках были факелы, и в их неровном свете азиатские лица казались злыми и угрюмыми. Офицер уселся на мгновенно освобожденный караульным стул, оперся обеими руками на необычно длинную саблю и начал говорить. Произнеся несколько фраз, он замолчал и поглядел назад. Тут же один из группы солдат выдвинулся вперед один и начал переводить:

– Гаспадзина офицер жерает иметь… э… списоку. Ваши списоку…

– Пущай твой офицер велит руки развязать, – загомонили сразу несколько человек. – По нужде требывается, аж в глазах темно! Штанов не расстегнуть – вон один уже и обдырился. Митрофан, покажись япошкам!