Вячеслав Каликинский – Агасфер. Золотая петля. Том 2 (страница 17)
Сборы на вечернее чаепитие вышли весьма хлопотными. Берг посчитал неудобным являться к молодой женщине в простой полевой куртке и искренне клял свою недальновидность в выборе одежды для поездки. Медников, не выдержав самобичевания старого друга, в конце концов предложил ему свой сюртук. Тот оказался Бергу слишком просторным и к тому же изрядно помявшийся в вещевом мешке за время путешествия по Дальнему Востоку. Выручил Агасфера Линь. Молодой китаец, к удовольствию шефа экспедиции, оказался и изрядным портным. Вооружившись иголкой и нитками, он за каких-то полтора часа подогнал сюртук до нужного размера в поясе и рукавах, а потом мастерски отгладил одежку с помощью утюга, принесенного крутившимися в лагере экспедиции деревенскими мальчишками.
Устроив дела с гардеробом, Берг обнаружил, что его волосы после отъезда из Шанхая просто неприлично отрасли, и покладистый Линь, признавшись, что неплохо владеет ножницами, привел прическу Агасфера в порядок.
Андрей, все время подтрунивавший над суетой отца, ближе к вечеру тоже стал задумчивым и дважды переворошил вещевые мешки в поисках приличной рубашки. Наблюдавший за ним Медников не без ехидства сообщил, что второго сюртука у него, к сожалению, нет. Андрей совсем было уже собрался заявить отцу о своем отказе от визита, однако Безухий нашел выход из положения, предложив молодому человеку дополнить белую шелковую рубашку меховым жилетом-безрукавкой.
– В таких нарядах в Шанхае выступали приезжие плясуны из Румынии, – со свойственным ему мрачным видом сообщил Безухий. – А женщины аплодировали им как бешеные…
Поначалу Андрей счел совет изощренным издевательством, однако, примерив жилет, нашел предложенный наряд по меньшей мере оригинальным.
Само чаепитие у Марии Родионовны Ханжиковой удалось на славу. Булочки от кухарки Дарьи, благоухающие в большой корзине, исчезали с катастрофической быстротой – с самой деятельной помощью Андрея. Берг то и дело делал сыну страшные глаза и укоризненно поджимал губы, тот виновато моргал и даже демонстративно прятал руки в карманы. Впрочем, через пару минут руки, словно сами по себе, оказывались на столе, а потом одна из них невзначай ныряла в корзину, и Андрей снова принимался жевать.
На столе был выставлен мед нескольких сортов, варенья, джемы и мармелады из лесных ягод, кедровые орешки. Присоединившийся к компании Феденька-Варнак дополнил это сибирское изобилие бутылкой с таежной настойкой, приготовленной, как он утверждал, по эксклюзивному рецепту на редких целебных травах.
Мария Родионовна, выпившая две рюмки настойки, была в ударе. Она много и остроумно рассказывала о «старорежимном» Иркутске, о Девичьем институте, в котором училась, в лицах изображала классных дам и преподавателей с «пунктиками». Гвоздем ее институтских воспоминаний был торжественный бал, который почтил своим присутствием возвращающийся с Дальнего Востока в Петербург великий князь Николай Александрович. В доказательство своих слов Ханжикова продемонстрировала гостям кусок платка будущего последнего императора России, помещенный в рамочку под стеклом. Потешаясь над собой, Мария Родионовна призналась, что сама, будучи в группе младших воспитанниц, с цесаревичем, конечно же, не танцевала. А кусочек подаренного им платка выменяла позже у старшей подруги за коллекцию бабочек[27].
Чуть поломавшись для приличия, Ханжикова даже немного поиграла на гитаре, аккомпанируя Феденьке-Варнаку – у исполнителя с тщедушной и даже несколько комической внешностью, к удивлению Берга, оказался неожиданно сильный тенор.
Около полуночи Берг, спохватившись, решил, что гостям пора и честь знать. Варнак тут же вызвался проводить приезжих до клуба.
Залари давно уже спало, погасив все огни. Однако полная луна освещала неширокую улицу и дома голубоватым светом, делая все окружающее сказочным и призрачным. Берг, глубоко дыша полной грудью, легко определял на опрокинутом бездонном небе знакомые созвездия и несколько раз с удовольствием подумал о том, что не зря все-таки согласился побывать в России. Он вполуха прислушивался к неумолчному бормотанию Феденьки, семенящему рядом, и изредка вставлял вежливые реплики.
– Настоящий исход какой-то был из России, – вспоминал тот зиму и весну прошлого года. – Люди ехали на поездах, в телегах, шли пешком – и все, знаете ли, в одну сторону, на восток, к Великому океану, то есть… А сколько их померло в дороге! Да вы и сами увидите, как в Тыреть завтра двинемся, Михаил Карлович… Где крест стоит у дороги, где просто бугорок, могилка безымянная то есть… Гм! А подальше от дороги и вовсе кости белеют людские: зимой-то как могилку выкопаешь? На Заларинском погосте душ тридцать в тую зиму схоронили, да… Мне одна беженка запомнилась, знаете ли. Удивительная женщина, иначе не скажешь: дворянка, вдова. Ее едва живую беженцы при больничке оставили помирать, а я мимо не мог пройти. Уговорил тогда Марию Родионовну, взяли мы несчастную в дом, лечили…
– Вылечили?
– Куда там! У нее легкие насквозь промерзшее были, двухстороннее крупозное воспаление. Померла, царствие ей… История у нее удивительная, я хотел сказать… Из Петербурга дамочка – представляете, до Сибири оттуда добраться сумела? Двух сыновей на Германской потеряла, третий в дороге где-то сгинул, да… К Мишелю своему рвалась так сильно – беженка-то, представляете, Михаил Карлович?
– К Мишелю? К французу? Вы же упомянули: вдовой была, – вежливо удивился Берг.
– Ах, там совсем другое, – замахал руками Варнак. – Мишелем была любовь ее юности, знаете ли… Сгинул ее Мишель в каких-то передрягах, а потом объявился – когда она уже детей от другого народила и овдовела. Жалковала все дамочка: упустила, мол, Мишеля, не удержала… Поверила, мол, что в одну реку не войдешь дважды. По-латыни, собственно, выражалась: In idem flumen bis non descendimus… Что это с вами, Михаил Карлович?
Берг круто остановился, повернулся к Варнаку, крепко взял его за плечи:
– Откуда вы все это знаете, Федор?
– Ох… От Марии Родионовны, собственно говоря… Гм, да-с, от нее: она дамочку ночи напролет выхаживала. Простите, ежели я вас как-то невзначай того…
Берг отпустил щуплые Феденькины плечи.
– Да нет, не может быть, – пробормотал он, взявшись за виски. Снова повернулся к собеседнику. – Просто невероятно… А имя? Имя той беженки не помните?
– А как же-с! Как не помнить, ежели сам с госпожой Ханжиковой и схоронил несчастную? Имя на кресте выжигал, да… Настасья Петровна Соколова, вот! Урожденная… урожденная, – Варнак виновато поднял плечи. – Выскочило из головы, как назло, простите великодушно! Мария Родионовна, может, помнит? Завтра спрошу…
– Бельская? – глухо спросил Берг.
– Точно, Бельская! – Варнак звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Урожденная Бельская! Но как?.. Но вы-то, господин Берг, откуда?.. То есть…
Агасфер, постояв несколько мгновений, развернулся и зашагал было назад, к дому Ханжиковой. Снова остановился. Андрей подбежал, ухватил отца за здоровую руку:
– Папа, что с тобой? Ты словно привидение увидел… Кто эта женщина? Ты ее знал?
– In idem flumen bis non descendimus[28], – повторил Берг.
Не отвечая на вопросы встревоженных Андрея и Варнака, он несколько раз глубоко вздохнул, взял себя в руки и попытался улыбнуться:
– Простите, друзья! Я, наверное, злоупотребил вашей настойкой, Федор. Пойдемте!
У клуба, в окружении телег горел костер. Распрощавшись с Федором, Берг с Андреем пошел к товарищам. Рассеянно выслушал «доклад» дежурного по костру Медникова, похлопал его по плечу:
– Иди спать, старик! Я подежурю, все одно не спать нынче. Иди-иди, Евстратий!
– Что стряслось, Бергуша? – насторожился старый сыщик. – Ты сам не свой вернулся…
– Потом, Евстратий! Потом поговорим. А пока ступай!
Медников, больше не споря, направился к своей телеге. Помедлив, Андрей направился вслед за ним: он понимал, что нынче отец все равно ничего ему не расскажет.
Берг накинул на плечи просторный сторожевой тулуп, оставленный Медниковым. Подбросил в огонь несколько валежин и присел на колоду у костра. Рассеянно глядя на взлетающие искры, он думал о том, что человеку от своего прошлого никогда и никуда не деться. Прошлое преследует всю жизнь, не дает о себе забыть.
На полную луну набежало облачко, и Агасфер поплотнее запахнулся в тулуп: надвигающаяся сибирская осень предупреждала о своем приходе ощутимой ночной прохладой.
Берг сунул здоровую руку в карман тулупа и нащупал там винтовочный патрон. Вынул его, покатал в ладони. Глубоко задумавшись и погрузившись в воспоминания, он не заметил неслышную и неясную тень, выскользнувшую из-за клуба. Пригнувшись, тень подобралась совсем близко, и Берг вздрогнул, когда ему в шею уперлось что-то холодное. Винтовочный ствол?
– Хорош караульный! – прошелестел за спиной насмешливый голос. – Скинь ружье-то с колен, да подальше отодвинь, убогий! Вставай!
Глава тридцать третья
Тень прошлого
(Сибирь, станция Залари, 1921 год)
Атаман Константин Замащиков длинно сплюнул в угол и с удовольствием пересел с лавки в неуклюжее деревянное «командирское» кресло, погладил шершавыми ладонями суконную обивку письменного бюро на вычурных гнутых ножках.
И кресло, и бюро было с немалыми трудностями перевезено на дальнюю заимку еще в прошлом году из села Хор-Тагна, когда отряд атамана совершил туда налет и опустошил кассу заготовителей пушнины. Не удержался атаман и от расправы с тамошними красными активистами. И когда совсем было собрался Замащиков покидать заготконтору, бросив на порог жестянку с подожженным керосином, как увидел в дальнем углу это кресло и дамский столик-бюро.