Вячеслав Ивлев – Там, где гулял Юнг – От автоматизма к ответственности (страница 4)

На мифологическом уровне он отказывается от своего имени, а вместе с ним и от статуса царя, героя, победителя. Он оказывается между жизнью и смертью, между человеком и тенью, между тем, кем он был, и тем, кем ещё не стал.

Он выживает именно потому, что временно отказывается от идентичности. Кризис здесь является вынужденной паузой нарратива. Вернуться он может только после того, как имя снова становится возможным.

Иаков → Израиль: имя, добытое в борьбе

В библейском мифе Иаков всю ночь борется с неведомым существом, ангелом или самим Богом. Эта борьба не имеет ясной формы и не приводит к немедленной победе. Она изматывает и ранит. И только после неё звучит вопрос: «Как твоё имя?» Иаков отвечает и получает новое имя, Израиль, «борющийся с Богом». До этого момента он жил чужими стратегиями, обманом, страхом и бегством.

Борьба становится кризисом идентичности, а новое имя становится нарративом, способным удержать его жизнь. Без переименования этот кризис был бы разрушительным. С именем он становится судьбообразующим.

Будда: отказ от всех имён

Путь Сиддхартхи Гаутамы является одним из самых радикальных примеров кризиса идентичности. Он последовательно отказывается от всех имён и ролей, принца, сына, аскета, искателя истины. На кульминации он перестаёт отождествляться с любым образом себя. Он не исчезает и не растворяется. Он возвращается уже как Будда. Это не личное имя, а указание на функцию осознанности. Здесь кризис идентичности достигает предела. Старые слова разрушены, но новое слово не становится ролью, за которую можно спрятаться.

Христос в пустыне: искушение именем

Сцена искушения в пустыне является чистым кризисом идентичности. Каждое искушение начинается с одной и той же формулы: «Если Ты Сын Божий…» Вопрос здесь не в силе и не в чуде. Вопрос в том, кем Он себя назовёт. Принять буквальную идентичность означало бы превратить путь в магию и власть. Отказ означает сохранить человеческую ответственность. Это момент, в котором неправильное слово о себе разрушило бы весь путь.

Если поставить рядом Одиссея, Иакова, Будду и Христа, становится видно, что кризис идентичности в мифе всегда связан с утратой, приостановкой или пересборкой имени. Миф говорит о том же, о чём психология говорит другим языком: пока старое слово о себе живо, путь невозможен; когда слово умирает, возникает хаос; новое слово может появиться только после выдержанного «между».

Зачем психике нужен нарратив?

С точки зрения психики нарратив выполняет простую, но жизненно важную функцию, он снижает неопределённость. Мир сам по себе не упорядочен под человеческие ожидания. Тело стареет независимо от наших планов. Люди уходят, даже если мы к этому не готовы. События происходят без объяснений и не спрашивают, вовремя ли они.

Если человек остаётся с этим напрямую, без какой-либо истории, тревога становится неизбежной, а за ней приходит дезориентация. Нарратив является способом психики сделать мир выносимым. Он связывает причины и следствия даже там, где их невозможно установить окончательно. Он объясняет, почему произошло именно так, а не иначе. Он создаёт ощущение управляемости, не всегда реальной, но достаточной, чтобы продолжать жить.

Нарратив не является ложью. Но он и не является истиной в последней инстанции.

Нарратив не является ложью, потому что опирается на реальные события, реальные чувства и реальные последствия. Он не выдумывает опыт из ничего. Но он и не является абсолютной истиной, потому что любой нарратив всегда предполагает выбор.

Выбор того, что считать главным, что второстепенным, что объяснять, а что оставить без объяснения. Один и тот же факт может быть встроен в разные истории, и каждая из них будет по-своему правдоподобной, но ни одна не исчерпает реальность целиком.

Человеческая психика не выдерживает необработанный поток опыта. Если переживание не оформлено, оно остаётся «сырым материалом», тревожит, повторяется, вторгается и не находит себе места. История является способом создать контейнер для времени, связать прошлое, настоящее и будущее, удержать ощущение «я тот же», даже когда всё меняется.

Здесь критично так важно не разрушить опору и не впасть в крайности.

Первая крайность заключается в том, чтобы считать свой нарратив абсолютной истиной. В этом случае человек становится пленником собственной истории и перестаёт видеть реальность, которая ей противоречит.

Вторая крайность состоит в решении, что раз это история, значит всё выдумка. Обычно это приводит к пустоте, дереализации и утрате ответственности, будто бы нечему верить и не на что опереться.

Зрелая позиция находится между ними. Нарратив является рабочей картой, а не территорией. Он нужен, чтобы жить, но он подлежит уточнению.

Смысл этой книги не в том, чтобы лишить читателя истории, а в том, чтобы сделать её осознаваемой, чтобы она перестала управлять человеком из тени.

Если при чтении возникает мысль «значит, реальности нет», стоит остановиться и уточнить: речь не о том, что мира не существует. Речь о том, что доступ к миру человек получает через восприятие, язык и смысловые схемы.

Реальность остаётся реальностью. У неё есть тело, время, другие люди и последствия. Нарратив лишь помогает в ней ориентироваться, но не отменяет её.

Это хорошо видно на простом примере.

Один и тот же факт: человека уволили с работы.

В одном нарративе это звучит как: «я никому не нужен». Возникают стыд, обесценивание, пассивность.

В другом – как: «я перерос это место». Появляются злость, энергия, поиск нового.

В третьем – как: «я в переходе». Остаётся тревога, но вместе с ней возникает собранность и способность планировать.

Факт один. Последствия разные. Именно поэтому нарратив не является ни ложью, ни истиной. Он представляет собой форму жизни, через которую психика удерживает реальность и себя в ней.

Когда нарратив становится тюрьмой

Проблема начинается не тогда, когда человек живёт в истории. История необходима. Без неё психика не выдерживает реальность. Проблема возникает в тот момент, когда человек перестаёт видеть, что это история.

Пока нарратив живой, он меняется вместе с жизнью. Он уточняется, пересобирается, допускает сомнение. Но когда история застывает, когда она перестаёт обновляться и объявляется единственно верной, она перестаёт быть опорой и превращается в клетку.

В этом состоянии человек начинает жить не в реальности, а в повторе. Он снова и снова воспроизводит одни и те же сценарии, даже если они приносят боль. Он подстраивает свою жизнь под ожидания других, не замечая, что давно перестал выбирать. Он объясняет происходящее через старые смыслы, которые больше не соответствуют тому, что есть. И постепенно он начинает защищать свою историю даже ценой собственной жизни, здоровья, отношений и времени.