Вячеслав Хватов – Полведра студёной крови (страница 54)

– Всё-таки ты неисправимо кровожаден, Алексей. – Я срезал ключ со шнурка, болтающегося на грязной, словно у трубочиста, шее хозяина норы. – Лучше помоги найти паспорт его мамаши. А, вот, сам уже вижу. – Мятая книжица обнаружилась в жестяной коробке на полке, вместе с фотографиями, на которых была запечатлена всё та же женщина и усатый мужик в военной форме.

– Улица Мира, дом пятьдесят шесть, квартира тридцать два. Хм. – Я достал из разгрузки рисунок, что дала мне Саманта. – Это совсем рядом. У тётки Сэм улица Мира, пятьдесят девять. – Рисунок и паспорт легли рядом в разгрузку.

– Читай ещё. – Ткач устроился поудобнее в предвкушении этой занимательной истории о том, как один персонаж умер, а второй сошёл с ума.

Я его понимаю. Человек легко, как губка, впитывает чужую трагедию, пропуская её через себя, и так же легко забывает о ней уже через несколько минут. В подсознании остаётся лишь «хорошо, что не со мной» и «со мной-то такого не будет».

– Вынужден тебя разочаровать, Алексей.

– Что такое?

– История короткая. Всего в три листка. В середине какая-то муть с рецептами каши из корешков и травяных настоек, а в конце вот это:

«12.11.2017

Мне осталось совсем мало. Не знаю, найду ли сил написать что-то ещё в следующий раз. Не могу есть. Нет аппетита. Во рту только вкус собственной крови и волос. Волосы везде: на подушке, на полу, на столе и в этой мерзкой каше. Не представляю, как мой бедный Альбертик это ест. Меня вчера вырвало прямо в миску. Осталось только два зуба. Ногти тоже сходят, и карандаш держать неимоверно больно. Холод и темнота. А Альбертик барахтается. Носит воду, занимается стряпнёй. Вчера нашёл где-то немного масла, и теперь мы иногда зажигаем лампу.

Я всё. Сколько ещё протянет Альбертик, не знаю. Что можно требовать от десятилетнего ребёнка?»

После этого риторического вопроса на полстраницы легла жирная загогулина, заканчивающаяся кляксой от раскрошившегося грифеля. Видимо, мамаше Альбертика поплохело.

– У бабы, похоже, была лучевая, – прокомментировал Ткач, ковыряясь щепкой в зубах.

– Не факт. При цинге все те же дела: кровь из дёсен, зубы, ногти и волосы летят. Да и Альбертик этот не выжил бы, получи он дозу.

– Ну, хер его знает. Тебе виднее.

– Хорошо если цинга. Иначе топать в Карпинск стрёмно.

– А где он, этот Карпинск?

– Недалеко. Кстати, Ткач, ты в курсе, что дежуришь первым? Лично я – спать.

Глава 25

– И как попасть в этот твой Карпинск? – Ткач явно не горел желанием тащиться неизвестно куда, неизвестно зачем и уходить от такого близкого, но пока недоступного хранилища. Мне его настроение понятно. Вот он – чемодан без ручки, набитый ништяками. Унести нельзя, а бросить жалко.

– Пойдем опять до Кытлыма, а там всё время по дороге Кытлым – Карпинск, никуда не сворачивая. Да… Кому я объясняю? Ты всё равно не запомнишь, – махнул я рукой.

– Километров-то сколько?

– Около шестидесяти, – ответил я, и мой напарник присвистнул. – Но не по тайге, поэтому дойдем быстро.

– Твоими бы устами мёд пить, а почему-то всё дерьмо хлебаем.

– Зато живы и в деле. Или тебе опять на промятый диванчик в Соликамск захотелось? Так вали, каких-то полторы сотни километров с этими менквами на шее. Ты мне всё равно уже нахер не сдался. Без тебя пластину эту достану.

Мой расчёт оказался верным. Больше, чем убитым, Ткач боялся стать лишним, никчёмным и никому не нужным. А быть при этом ещё и наёбанным компаньоном являлось для него верхом непотребства.

Играть на струнах человеческой души мне и до этого приходилось довольно-таки часто. То выманивал клиента на улицу из неприступного дома, сфабриковав любовную записочку его жене, то полировал самолюбие и гордыню цели, втираясь к ней в доверие. Брал «на слабо», вызывал на банальное «пойдём выйдем». Чем туже натянуты струны: ярость, алчность, ревность – тем сложнее сфальшивить на них. Ткач в этом смысле вообще был идеальным объектом для практики. Простой, как три копейки. Через два дня, когда мы уже подходили к Карпинску, мой напарник был готов сожрать всех менкв без соли, выебать и высушить Рокотуна и вскрыть хранилище консервным ножом. От былой ипохондрии не осталось и следа. Я даже загордился собой. Однако чувство гордости быстро вытеснилось удивлением, смешанным с тревогой, когда показались окраины нужного нам города.

Вроде бы обычные пятиэтажки, как везде, но первая же из них блеснула на солнце целыми незамутнёнными стёклами окон по всему фасаду! Странной мне показалась и сама дорога сразу после стелы с рельефной надписью «Карпинск», с которой мы были вынуждены сойти на обочину. Эта дорога была очищена от снега и убегала вперёд тёмной шершавой лентой.

Мы разгрузили нарты, без того изрядно полегчавшие с начала их пути, распихали провиант по вещмешкам и отпустили Красавчика на вольные хлеба до утра, условившись, что лохматый любитель мансийских яиц будет ждать нас у стелы.

– Гляди, – Ткач показал на расстилающуюся перед нами улицу Мира. Нарядные целёхонькие домики по обеим сторонам, стёкла у всех тоже на месте, по убранным от снега тротуарам туда-сюда снуют одетые в яркие шмотки совершенно безоружные горожане, по мостовой изредка проезжают грузовики и легковушки. Все чистенькие, и ни одного наваренного металлического листа! Поразительная беспечность и расточительство!

На перекрёстке, неподалёку от искомого дома, мы встали и, раскрыв рты, уставились на сверкающую надпись «Банк «Рассвет» – ваши деньги, наши гарантии». Ткач даже вздрогнул, когда эти светящиеся буквы побежали за край стены.

– Мужики, на лося ходили? Ну и как там оно? – Сзади притормозила большая, красивая машина. Была она чуть больше обычной легковой, но недостаточно велика для грузовика. Непрозрачное, будто закопчённое стекло передней дверцы плавно опустилось, и на нас уставился мордатый лысый гражданин с отягощёнными золотом пальцами обеих рук.

– Ничего, – ответил Ткач, и глаза его заблестели, словно у кота, нацелившегося на хозяйскую сметану.

– Не сейчас, – я положил руку на ствол ткачёвского автомата, – сначала дела.

– А это у вас «Сайга»? – продолжали задавать несвоевременные и глупые вопросы из чрева автомобиля. На этот раз, кажется, голос принадлежал подростку.

– Ехали бы вы, граждане, к ебене фене, – посоветовал я.

Стекло точно так же плавно поднялось, и автомобиль мягко и бесшумно тронулся с места. Показалось, что его колёса даже не касаются земли. И отчего-то я сразу вспомнил приснопамятного Бойню с его двухместной, сотрясающейся в чахоточном кашле «Ласточкой», на которой он подвозил меня до обители.

– Пожрем? – отвлёк меня от созерцания удаляющегося чуда местного автопрома Ткач. Он стоял возле весёленького, выкрашенного в зелёный цвет ларька, вкусно пахнущего выпечкой.

– Давай. – Я пошарил в карманах, выудил оттуда серебряную монету, подошёл к окошку и хлопнул неровным кругляшом об деревянный прилавок. – С чем пирожки у тебя, красавица?

– С капустой, с картошкой, с яблоками, с грибами и с мясом, – пропищала лавочница в удивительно белоснежном переднике, покосившись на серебряную монету.

– Мясо крысиное или собачье? – решил уточнить я.

– Ну и шутки у вас, мужчина. Вам сколько?

– Думаю, один серебряный десятка на полтора тянет? – Я пододвинул пальцем монету поближе к писклявой пирожнице.

– Что это? – спросила она.

– Чистое серебро. Бля буду.

– Не хамите, мужчина. С вас шестьсот рублей. Пятнадцать пирожков с мясом по сорок рублей.

– Ткач, о чём это она? – Я беспомощно обернулся к напарнику, чувствуя, что наш разговор с лавочницей заходит в тупик.

– Так вы будете брать или как? У меня смена через пять минут заканчивается.

– Пойдём отсюда, – Ткач дёрнул меня за плечо, – темнеет, а мы ещё дом не нашли.

Я пожал плечами, сгрёб с прилавка серебряный, и мы двинулись дальше по улице.

Пятьдесят шестой дом был братом-близнецом пятьдесят восьмого и пятьдесят четвертого. Все они выстроились по чётной стороне улицы. Обычные четырёхподъездные пятиэтажки. На нечётной та же картина. Пятьдесят девятый – тёткин – стоял себе там и светил начинающими зажигаться окнами. Тридцать вторая квартира находилась на четвёртом этаже второго подъезда. Когда мы с Ткачом поднимались наверх, то наткнулись на бабу, поливающую цветочки, расставленные на подоконнике в керамических горшках и на полу в деревянных кадках.

Идиллия, ёптыть.

– Кто там? – спросили из-за обитой кожей двери с номером «32» в ответ на стук кулаком.

– Мы к Ирине Воропаевой, – назвал я имя усопшей матери Альбертика. – Посылку отдать надо.

А что ещё мне было говорить? Торговцы подержанными дробовиками? Не желаете почти новый «Рем» по сходной цене?

– Её нет сейчас, что передать? – сквозь зевоту ответили с той стороны. Эта неожиданная новость породила паузу в минуту эдак длиной.

Хороши дела! Вышла старушка, которой, на секундочку, должно быть лет эдак под сто, за молочком и сейчас вернётся. А Альбертик-то и не знает.

– Я принёс ей два килограмма шпика от младшего брата, – начал импровизировать я, уже собираясь выстрелить в замок, если переговоры не увенчаются успехом.

Хотя шуметь до смерти не хотелось.

– Странно. У неё вроде только сестра была, но вы можете оставить сало в её холодильнике, я сейчас открою. – За дверью зазвенели ключами.

Как только между ней и косяком образовалась щель, я вставил туда своё плечо, а Ткач ударил в полотно ногой. Мы один за другим ввалились в квартиру, где в прихожей, под вешалкой, в куче одежды барахтался её хозяин. Кровь из расквашенного носа уже залила и его поношенный сальный свитер, и треники. Ткач вынул нож и поднял страдальца, приставив кончик лезвия к его кадыку. Ощутимо запахло мочой.