Вячеслав Хватов – Полведра студёной крови (страница 24)

– Да ладно.

– Я вот тоже думаю, трепло. Хрен кто в наши края из самой Москвы доберётся. Да и за каким чёртом? Но мужик по всему виду отмороженный. Как нажрётся, так языком начинает мести что помелом. «Я, когда в Москве был… в Москве то, в Москве это…» Я и сам ту хренотень слышал, когда ещё в Соликамск проезд был. Мы с Марусей, – Фёдор кивнул в сторону пожирающей квашеную капусту Олиной тётки, – туда за дешёвой упряжью ездили. Зашёл в кабак обмыть покупку, а там этот Лёха-Москва распинается.

– Старый, наверное. Маразм – штука не заразная, но косит наши ряды со временем почище гонореи. – Я пьяно хохотнул и захрустел огурцом.

– Не. Твоих лет мужик. И в плечах поширше. Да вообще на тебя похож. Волосы тоже русые, и роста такого же. Только глаза обыкновенные, серые. Так что до маразма ему далеко. Чтобы так пить, как он, это сколько здоровья надо? Позавидуешь ещё. Хотя с головой точно не дружит. Какая Москва? Чую, допиздится мужик.

– От водки у многих мозг судорогой свело. – Я подвинул к Фёдору стакан: – Ну, наливай.

– И то дело. – Мой собутыльник заполнил опустевшую тару и рыгнул. Я опрокинул стакан, закусил и прислонился спиной к стене. Фёдор ещё что-то говорил. По-моему, жаловался на нынешние суровые времена, ранние заморозки, неурожай и ещё что-то. Я рассеянно слушал и кивал, думая о Лёхе-Москве.

Слишком многое совпадает, чтобы это был не он. Не Ткач. Но с другой стороны, почему в Соликамске? Почему бухает, а не вернулся назад? И как с этим связаны горы? По-любому надо смотаться проверить. Вроде в силах уже.

Я тряхнул головой и уставился на Фёдора. Тот с неурожая съехал на скотину, а со скотины, не замечая, что рядом сидит Маруся, на баб. После баб разговор пошёл о детях, и я вспомнил об Ольге.

– Ну-ка иди сюда, дочурка, – я поманил пальцем крутившуюся возле печки хозяйку этого дома.

– Ты не обижайся на неё, – подала голос тётка, – она, как папку с мамкой потеряла, нового батяню себе решила сообразить. Даже портрет твой нарисовала. Ребёнок же.

– Да мне пополам. – Я обхватил левой рукой «дочурку» за плечи и заржал. Похоже, ещё пара стаканов и отрублюсь. – Неси портрет.

Ольга скрылась в сенях и вернулась обратно со скатанным в трубку рисунком.

– Вот.

На меня с замызганного, грязно-серого листа смотрели два чучела. Одно побольше, с какой-то кочергой, в которой при извращенной фантазии можно было угадать мой дробовик, и с двумя большими жёлтыми фонарями во лбу. Второе чучело справа – с треугольником вместо туловища и цветком-мутантом в рахитичной ручке.

– Это кто?

– Я и ты.

– А Красавчик где?

– Места не хватило.

– А с обратной стороны? – Я перевернул довольно большой листок с характерными следами от того, что его часто складывали вчетверо. Но с другой стороны рисовать было негде. Там была карта, и так исчерканная вдоль и поперек разноцветными карандашами, отчего рассмотреть что-то на ней в тусклом мерцающем свете было почти невозможно. Но я постарался.

– Скажи, Фёдор, а с Чёрного Яра в Березниках кто-нибудь бывает?

Зря я, наверное, это спросил в такой неподходящий момент. Дядька как раз что-то жевал, а после моих слов судорожно вдохнул и закашлялся. Я встал, похлопал Фёдора по спине и отошёл к окну, в котором отражалась единственная горящая на столе свеча. Мой собутыльник отдышался, но в полутьме всё ещё продолжало светиться его багровое лицо.

– Оттуда, из-за гор, вообще никто и никогда не бывает. Там люди не живут.

– А что так? – Я даже перестал зевать, до того стало интересно.

– Тс-с, – Фёдор приложил палец к губам и скривился, – незачем об этом говорить, – перешёл он на шёпот. – Чего доброго, опять топтуна пришлют. Или кого похуже.

– Расскажи. – Я придвинулся ближе, рассчитывая, что собутыльник и дальше будет говорить шёпотом, но он вообще замолчал и на все мои последующие вопросы только отрицательно мотал головой, не забывая подливать себе самогона.

Так мы и провели остаток вечера в странной молчаливой пьянке, а утром, едва проснувшись, я вышел во двор и поманил пальцем уже бегающую там Ольгу, благо гости ещё дрыхли без задних ног и никто не мешал поговорить.

– Откуда ты это взяла? – спросил я вкрадчиво и вынул карту, развернув её изрисованной стороной.

– Ну там… это… у того человека в мешке.

– Какого человека?

– Что в клетке сидел. Ну тот, что маму…

Я сразу просёк, что девчушка сейчас рассопливится от душещипательных воспоминаний, и повысил голос:

– Я же тебя спрашивал тогда про что-то необычное из его вещей!

– Ну так то про необычное, а это просто бумажка какая-то. Что в ней необычного? – всё-таки всхлипнула она.

– Ладно. Фёдору и тётке ни слова. Поняла?

– Поняла, – Ольга опять всхлипнула, – а ты надолго?

До чего смышлёный ребёнок. Не по годам.

…Способность к перемене мест присуща лишь малой части представителей рода человеческого. Это те, кто мотается по земле в поисках лучшей доли, заработка или – что реже – ради удовольствия. Остальные же не оторвут свою жопу с насиженного места, если под ними даже не припекает, а шкворчит. Известно, что если не бросать лягушку в кипяток, а медленно подогревать воду, лягушка сварится живьём, даже не попытавшись выбраться из кастрюли. Я никогда не понимал подобных людей. Ладно, когда ты сидишь на большом хозяйстве или у тебя успешное дело, предполагающее оседлый образ жизни, тут уж просто глупо ломиться в неизвестность. Но когда всё вокруг вызывает приступы блевоты, а каждый день начинается с похмелья, оставлять всё как есть – это то же, что вариться на медленном огне.

Увы, я – не мизантроп, и избавление мира от ещё одного негодяя путём вливания в свою утробу декалитров самогона в мои планы не входило. Сразу после того, как Фёдор и его баба свалили восвояси, не ощутив должного гостеприимства, я собрал свои пожитки, оседлал и навьючил кобылу, проверенную в деле ещё весной, и отправился в Соликамск, транзитом через Березники. В Березниках я сделал два важных дела: сначала нашёл Вову-Бактерию и отдал ему четыре серебряных, потому как не люблю быть должным. Потом я нашёл доктора и сжёг его дом, потому что не люблю, когда должны мне. А док мне задолжал несколько самородков и камушков. Когда горит дом, обычно выносят всё ценное. Когда дом загорается посреди ночи со всех сторон разом, хватают самое ценное и выбегают на улицу. Я постарался, и доктор выскочил в пальто поверх панталон. Умер он легко, от нежного укола кинжалом в сердце – ведь я не какая-нибудь неблагодарная скотина и на добро отвечаю добром. Алмазов в карманах эскулапа оказалось гораздо меньше, чем ожидалось, а самородков и вовсе не было. Небось всё спустил на побрякушки бабам да на шлюх, сучара.

Больше меня в этом городе ничего не держало, и, переночевав на уже знакомой хате, я продолжил путь. Утром хозяин квартиры полным тревоги голосом сообщил мне, что соликамские совсем охуели и убили местного доктора, спалив заодно его дом. А я-то хотел спросить его про дорогу к Солям, как называли этот единственный к северо-востоку город местные. Решив не искушать судьбу, спрашивать не стал, а открыл исчёрканную Ольгой карту. Ее я практически выучил и собирался заныкать в лесу. А пока ещё раз убедился, что ехать мне нужно по загривку зайчика к его левому уху, на мой взгляд, больше напоминающему конскую залупу, лежащую аккурат на бывшем автовокзале при выезде в Соликамск. Как чувствовал, что конская залупа – не к добру.

Тут на мне буквально повис неприятно шепелявивший тип с «заманчивым» предложением доставить до Солей в лучшем виде. «Всего» за двадцать монет.

– Сам доберусь, уважаемый, – ответил я со всей вежливостью, на какую способен ранним утром в дурной компании.

– Ты не понял, парень, доставим тебя и твою кобылу в целости и сохранности по безопасным тропам. По прямой нынче не проедешь.

– Конечно, нынче не то что давече. – Я положил руку на дробовик. – Отойди-ка в сторону, парень, а то я начинаю думать, что двадцать монет – цена за проезд в мир иной. К тому же у тебя из пасти разит. – Мой указательный палец лёг на спусковой крючок. – Ты вообще про гигиену слышал? С клиентами же общаешься.

– Полегче. – Горе-проводник, нервно ощерившись, поднял обе руки и отошёл назад, а я краем глаза заметил, как Красавчик слезает с его задушенного напарника, так самонадеянно притаившегося в кустах неподалёку. Хорошо. Теперь зверёныш до вечера о еде думать не будет.

– Полегче? Ты хотя бы осознаёшь, какую опасность таит запущенный гнилой зуб, если вовремя его не удалить? – Ствол моего дробовика поравнялся с головой ушлого дельца, озирающегося в тщетных поисках поддержки.

– Жора, – позвал он наконец, не сдержавшись. – Жора, сучёнок, где ты?!

– А у тебя, – продолжил я лекцию о гигиене, – их полный рот.

– Не надо…

Приклад мягко ткнулся в плечо. Голова пациента дёрнулась и вместе с мёртвым телом упала на землю, зияя алой дырой на месте нижней половины лица.

– Так-то лучше.

Соликамский тракт даже по нынешним временам дорогой назвать сложно. Под снегом, пусть ещё и неглубоким, его угадать можно только по ровной поверхности да отсутствию высоких деревьев. Говорят, раньше за дорогами ухаживали, как сейчас за своими бабами не ухаживают. Даже мыли с шампунем. Врут, наверное. Но по-любому это всё осталось в прошлом. Здесь все пятьдесят лет после войны тайга наступала на оставшуюся горстку людей, пожирая брошенные деревни, прииски, шахты и железнодорожные ветки. Покрытые растрескавшимися кусками асфальта дороги давались ей труднее, потому как ещё мало-мальски использовались. Вот и я вносил лепту в спасение былых завоеваний человечества, прокладывая себе путь в сторону Солей, дабы окончательно убедиться, что Лёха-Москва – не кто иной, как Ткач. А убедившись, наконец получить ответы на все свои вопросы.