Вячеслав Гот – Следователь Империи. Труп на Невском (страница 7)

Маленький осколок стекла. Не больше макового зерна. Прозрачный. С ровными гранями.

– Что это? – спросил Титов.

– Осколок лампы. Но не керосиновой. – Соколов поднёс к глазам. – Стекло тонкое. Специальное. Такое используют в… – он осёкся. В электрических лампах, – хотел сказать он. Но в 1887 году электрическое освещение в Петербурге только появлялось – в Зимнем дворце, на Литейном мосту, в нескольких богатых особняках.

– В дуговых фонарях на мосту? – предположил Титов.

– Нет. Стекло другое. – Соколов завернул осколок в клочок бумаги из кармана. – Это из лампы, которая светит без копоти. Без запаха. Такие есть только в двух местах Петербурга: в кабинете государя императора… и в лаборатории инженера Яблочкова на Васильевском.

Титов сглотнул.

– Ты думаешь, убийца связан с электричеством?

– Я думаю, убийца был в помещении с электрическим светом незадолго до убийства. Или… – Соколов поднял взгляд на Титова, – или он убил человека, который пришёл оттуда. С осколком лампы в кармане.

Он вспомнил иглу в шве сюртука Волкова. Инструмент для вскрытия писем? Или для чего-то другого?

– Нам нужно проверить последние места, где был Волков. До того, как его убили.

– Канцелярия Третьего отделения. Его квартира. И… – Титов замялся. – Говорят, вчера днём он был замечен у Английского клуба. Но это невозможно – он не дворянин.

– Люди бывают там не только как члены клуба, – тихо сказал Соколов. – Иногда – как посыльные. Или шпионы.

Он поднялся. Отряхнул колени. Оглядел место преступления в последний раз.

Кровь на снегу. Отсутствие следов. Осколок стекла. Экипаж с широкими колёсами.

Картина складывалась. Медленно. Как мозаика из теней.

Убийца не боялся оставить тело на главной улице империи. Потому что знал: его не найдут. Не потому, что он умён. А потому что система защитит его. Мундир – лучшая броня.

Но система не предусмотрела одного.

Человека, который читает молчание снега. Который видит кровь в грязи. Который понимает, что отсутствие следов – тоже след.

Соколов повернулся к Титову.

– Он убьёт снова. Скоро. Потому что Волков был не первым. И не последним.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что серийные убийцы не останавливаются после одного тела. Они останавливаются, когда получают то, чего хотят. А этот… – Соколов коснулся кармана, где лежал осколок стекла. – Этот только начинает свою работу.

В этот момент из-за угла показался патруль жандармов. Четверо. В полном обмундировании. Один – тот самый ротмистр с лавандовой водой.

Он остановился в десяти шагах. Не здороваясь. Просто глядя.

– Следователь Титов, – произнёс он ледяным тоном. – Вас и вашего… помощника… ждут в канцелярии градоначальника. Немедленно.

– По какому делу? – спросил Титов.

– По делу о неподобающем поведении при исполнении. И о распространении клеветы на должностных лиц империи.

Ротмистр перевёл взгляд на Соколова. Глаза – холодные, как у мёртвого. И на виске – шрам. От брови к уху.

– А вас, господин Соколов, жандармы ждут по другому поводу. По поводу подделки документов и самовольного занятия должности государственного служащего.

Он сделал шаг вперёд. Запах лаванды ударил в нос.

– У вас есть выбор. Пойти со мной добровольно. Или… – он кивнул на своих людей, – быть доставленным насильно. Второй вариант закончится Сибирью. Или казнью. По усмотрению следствия.

Соколов не шелохнулся. Смотрел прямо в глаза ротмистру.

И вдруг понял.

Он не пришёл арестовывать меня.

Он пришёл посмотреть. Изучить. Проверить – тот ли я, кого он ждёт.

Это был не конец расследования.

Это было начало игры.

И убийца только что сделал первый ход.

Глава 7. Разговор с жандармским полковником

Канцелярия жандармского управления помещалась в особняке на Фонтанке – не парадном, а служебном, с узкими окнами и дверью без вывески. Никаких гербов, никаких флагов. Только чугунная табличка с номером дома и выцветшая надпись «Канцелярия по особым поручениям». Все в Петербурге знали, что это значит.

Соколов и Титов прошли через два кордона часовых. Внутри – полумрак и запах воска, старого дерева и чего-то металлического, едва уловимого: запаха пыток. Не крови – её тщательно вымывали. А именно металла: холодного, бездушного.

Полковник ждал их в кабинете на втором этаже.

Он не встал при входе. Сидел за массивным дубовым столом, склонившись над бумагами. Лицо – выточенное из гранита петербургских зим: скулы острые, нос с горбинкой, борода клином, с проседью у подбородка. Глаза – не серые и не карие, а цвета потухшего угля. Взгляд, который не смотрит – взвешивает.

На столе – ни фотографий семьи, ни безделушек. Только чернильница, перо в стакане, папка в сафьяновом переплёте и стакан крепкого чая без сахара.

– Садитесь, – произнёс он, не поднимая глаз. Голос низкий, без интонаций. Как у человека, привыкшего, что его слова становятся законом.

Соколов сел. Титов остался стоять – знак уважения к высокому чину.

– Полковник Воронцов, – наконец поднял глаза хозяин кабинета. – Начальник сыскного отделения Департамента полиции по Санкт-Петербургу. Вы – Титов. Следователь. И вы… – взгляд скользнул по Соколову, – Соколов. Москвич. Без документов. С методами, которых нет ни в Москве, ни в Петербурге.

Он отложил перо. Сложил руки на столе. Кольца на пальцах – не драгоценные, а печатки с гербами: один – Третьего отделения, другой – Лейб-гвардии.

– Ротмистр Завадовский доложил мне о вашем… осмотре места преступления. О ваших выводах. Об экипаже. О перчатках. О льде. – Воронцов чуть наклонил голову. – Любопытно. Очень любопытно. Откуда у московского следователя такие знания?

– Опыт, – коротко ответил Соколов.

– Опыт чего? В Москве за последние пять лет не было ни одного убийства с признаками ритуального удушения. Ни одного тела с осколком льда под ногтем. Ни одного экипажа с широким ободом колеса, замеченного в три часа ночи на Невском. – Воронцов встал. Подошёл к окну. За стеклом – серая Фонтанка, чайки над водой. – Вы не из Москвы. Вы не из России девятнадцатого века. Признайтесь – из какой губернии будущего вы явились?

Соколов замер. Сердце пропустило удар.

Он знает.

Титов побледнел. Открыл рот, но Воронцов жестом остановил его.

– Не перебивайте, Степан Алексеевич. Я не сошёл с ума. И не верю в колдовство. Но я верю в факты. – Он повернулся к Соколову. – Вчера в архиве Третьего отделения обнаружили записку. На чистом листе, в запертом ящике. Три слова: «Пришлёт Соколов». Без даты. Без подписи. Без объяснений. Сегодня утром вы появились у Титова. Без документов. С часами, которые не идут. С ботинками, сшитыми машиной, которой нет в империи. С фонариком, светящим без огня и масла.

Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах.

– Я не спрашиваю как. Я спрашиваю зачем. Зачем вы здесь? Кто вас послал? И что вы знаете о смерти Волкова?

Соколов молчал. Взвешивал слова. Врать было бессмысленно – Воронцов уже видел слишком много.

– Я не посланник, – наконец сказал он. – Я следователь. В моём времени… Волков – не первая жертва. И не последняя. Убийца, который его задушил, убивает по определённому шаблону. Молодые мужчины 25–30 лет. Удушение. Посмертное позирование. Оставляет «подарки» под ногтями: лёд, соль, шёлк. В моём времени он убил пятерых. Здесь… сколько?

Воронцов долго смотрел на него. Потом вернулся к столу. Открыл сафьяновую папку.

– Трое. За последние шесть месяцев. Все – чиновники среднего ранга. Все – работали с архивами. Все – имели доступ к делам декабристов. Все – убиты «грабителями». Все – похоронены тихо, с попом, без огласки.

Он вытащил три фотографии. Не снимка – рисунка углём, сделанного полицейским художником. Лица мёртвых. Молодые. Спокойные. Руки скрещены на груди.

– Первый – Иван Петров, архивариус Канцелярии министра внутренних дел. Второй – Михаил Соколов… – Воронцов бросил взгляд на Соколова, – да, ваш тёзка. Секретарь особых поручений при генерал-губернаторе. Третий – Павел Волков. Архивариус Особой канцелярии.

– Что общего у этих архивов? – спросил Соколов.

– Все трое работали над Проектом «Феникс».