Вячеслав Гот – ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ (страница 1)
Вячеслав Гот
ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ
ГЛАВА 1. СИНХРОНИЗАЦИЯ
Он официально перестал существовать в 03:14.
Не с последним вздохом – его тело упорно цеплялось за жизнь ещё несколько часов в реанимации. Нет. Время 03:14 значилось в сухом, лаконичном приказе о его переводе в учреждение ФГКУ ИК-6 ОН-1/1 «Чёрный дельфин». Пожизненно. Без права пересмотра. Для мира, для прессы, для системы правосудия – маньяк по кличке Кассир был мёртв. Закрыт. Поставлен на полку в секции «Окончено».
Я, старший следователь Виктор Стрельцов, лично привез конвойный автомобиль к воротам колонии особого режима. Стоял и смотрел, как его тощую, согбенную фигуру в казённом ватнике ведут под белыми стенами, мимо вышек. Он не оглянулся. Казалось, растворился в утреннем тумане, как и должно призраку. Папка с его делом была сдана в архив семь месяцев назад, но я приехал. Чтобы поставить в сознании жирную, чёрную точку. Конец протокола.
Кассир.
Пресса обожала это прозвище. Оно было ёмким и кошмарным: он «закрывал смену» ровно в три четырнадцать, оставляя после себя лишь тела и леденящую, выверенную тишину. Ни крика, ни борьбы. Только ритуал. Шесть человек. Три года моей жизни, сведённые в папку весом в восемь килограммов. Он не признал вины. Не просил пощады. На последнем допросе просто смотрел на меня выцветшими, будто невидящими глазами и произнёс: «Ты слышишь музыку, следователь? Тишина – это и есть самая сложная партитура. Я лишь вычленял паузы».
Я не слышал никакой музыки. Только тиканье часов в опустевшем после его увода кабинете и шелест бумаг, которые больше не будут перелистываться. Я тогда загнал все папки в сейф, поставил мысленный замок и попытался вернуться к жизни. К обычным, шумным, неидеальным делам. К тишине, которая была просто отсутствием звука, а не чьим-то маниакальным произведением.
Мой телефон завибрировал ровно через неделю. В 03:14 ночи.
Я спал урывками, как всегда, после визита в колонию, и свет экрана в темноте спальни резанул глаза. Звонок из дежурной части.
– Стрельцов, простите за время. На Путиловском пустыре. Мужчина. Похоже на вашу специфику, – голос дежурного Олега был сдавленным, будто он говорил, затаив дыхание.
– Моя специфика? – я сел на кровати, ладонью протирая лицо. Мозг, затуманенный тяжёлым сном, медленно раскачивался. – Олег, Кассир в «Чёрном дельфине». Пожизненно. Ты в курсе?
– В курсе. Поэтому и звоню. Приезжайте. Здесь… здесь всё один в один как в том первом деле. В «пустырном». Точь-в-точь.
Холодная струя пробежала по спине, но я тут же подавил её. Нет. Не может быть. Больное воображение уставших оперативников. Маньяки-подражатели – удел триллеров и желтой прессы. Скорее всего, местные нашли совпадения и раздули.
– Вызывайте группу, оформляйте по стандарту. Я утром заеду, – пробурчал я, уже собираясь положить трубку.
– Виктор Александрович, – Олег редко называл меня по имени-отчеству. – Здесь шрам. Посмертный. Как у него. Тот самый.
Тишина в трубке стала густой, как сироп. Я услышал, как стучит кровь в висках.
– Никого не трогать. Оцепление в два раза больше стандартного. Я еду.
Пустырь встретил меня предрассветной, сырой мутью. Мигалки оперативников отбрасывали на бетонные плиты и бурьян нервные синие всполохи. В свете прожекторов люди в куртках с надписями двигались медленно, почти торжественно.
Моё первое дело Кассира. Коммивояжёр, брошенный здесь, у старого трансформаторного ящика. Срезал путь и наткнулся на вечную тишину.
Я подошёл к месту, где сейчас лежало новое тело. Молодой парень в дешёвом пиджаке. Бледное лицо, рот приоткрыт. И на шее – ровный, аккуратный разрез. Неглубокий, нанесённый уже после смерти. «Подпись» Кассира. Его визитная карточка, которую нигде не публиковали. Деталь, известная лишь узкому кругу.
– Время? – спросил я, не отрывая глаз от шрама.
– Предварительно, между двумя и тремя, – отозвался старший криминалист Савельев. – Точнее скажут.
– Но обнаружение в 3:14, – сказал я не вопросом, а констатацией.
Савельев молча кивнул.
Я отошёл, дав экспертам работать, и начал смотреть вокруг. Не на тело, а на пространство. Расстояние до фонарного столба – около пяти метров. Тот же ржавый столб. На земле, в пакете-свидетеле, лежал окурок «Явы» с фильтром. В протоколе шестилетней давности значился точно такой же, на том же расстоянии.
««Совпадение»», – упрямо сказал я сам себе.
Но дальше – больше. Поза. Не просто брошена, а ноги слегка согнуты, левая рука вытянута, будто что-то искала в траве. В оригинале там нашли порванный брелок. Сейчас – ничего. Но поза была скопирована с фотографической точностью.
Я подозвал Савельева.
– Покажи фото первого дела. Быстро.
Он достал планшет, вывел архивные снимки. Я положил его рядом, сравнивая с живой картиной. Тот же ракурс. Та же игра света и тени от того же фонаря. Та же травинка, торчащая из трещины в бетоне на переднем плане.
Это была не копия. Это была реставрация. Безупречная. Беспредельная в своей наглости.
Кто-то не просто знал дело. Кто-то его вызубрил. До каждой пылинки. До каждой секунды.
В кармане снова завибрировал телефон. Сообщение от начальника: «Стрельцов. Как освободишься – ко мне. Срочно».
Я поднял глаза от экрана и снова посмотрел на тело. На шрам, которого не должно было быть. Пустота, оставленная Кассиром, внутри меня вдруг наполнилась гулом – низким, нарастающим, как звук приближающегося поезда в тоннеле.
Музыка, сказал он. Тишина – это музыка.
И кто-то только что нажал кнопку «повтор». С безупречной синхронизацией.
ГЛАВА 2. ПРИЗРАК НА ПЛЁНКЕ
Предрассветный холод въедался в кости, но не это заставляло меня дрожать. Я стоял посреди оперативного штаба, развёрнутого в ближайшем ангаре, и смотрел на две проекции бок о бок.
Слева – архивные фотографии с места преступления Кассира шесть лет назад. Чёрно-белые, зернистые, но знакомые до каждой трещинки на асфальте.
Справа – свежие снимки, сделанные два часа назад. Цветные, резкие, в высоком разрешении.
И они были практически идентичны.
– Посмотрите сюда, – мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Я ткнул указкой в левый экран, в точку рядом с трансформаторным ящиком. – Архив. Пятно масла на грунте. Форма – почти правильный треугольник.
Все присутствующие – моя маленькая команда, два криминалиста и недовольный сменный прокурор – перевели взгляд на правый экран.
– Свежий снимок. То же место. След от шины, – прокурор, Зимин, брезгливо сморщился. – Совпадение, Стрельцов. Кто-то просто припарковался.
– Не просто след, – вмешался Савельев, криминалист. Он подошёл ближе, его лицо в свете проектора казалось измождённым. – Форма пятна. Контур. Он почти повторяет контур того масляного пятна шестилетней давности. Разница – сантиметры. Как будто… – он запнулся.
– Как будто его специально воспроизвели, – закончил я за него. – А теперь взгляните на это.
Я переключил слайды. Фотография шва на ржавой обшивке трансформаторного ящика. В оригинале на этот шов падала тень от козырька, образуя стрелку, указывающую на тело.
На новом снимке тень лежала точно так же. В три часа ночи. При другом положении облаков, при ином освещении уличных фонарей – это было невозможно, если только не рассчитать заранее.
– Он использовал дополнительный источник света, – пробормотал Савельев. – Переносную лампу, чтобы воссоздать угол и длину тени. Это… это маниакально.
Тишина в ангаре стала плотной, как вата. Все понимали значение этого. Подражатель не просто хотел совершить похожее убийство. Он хотел воссоздать сцену. Вплоть до мельчайших, бессмысленных деталей, которые не публиковались ни в одном СМИ и даже не обсуждались в открытых сводках. Эти детали жили только в тысячах страниц дела, в головах следователей и в альбомах вещдоков.
– Что с отпечатками? «Камерами?» —спросил я, стараясь вернуть разговор в практическое русло.
– Ничего, – ответила Люда, наш специалист по видеоаналитике. Она была молода, с острым, ястребиным взглядом. – На пустыре камер нет. Ближайшая – за триста метров, на автобусной остановке. Обзор перекрывают деревья. Мы проверяем, но шансов почти нет. Что касается отпечатков… – она перевела дух. – Мы нашли несколько на трансформаторном ящике. Чистые, свежие. Идентифицировали.
Наступила пауза.
– Ну? – нетерпеливо спросил Зимин.
– Они принадлежат первому потерпевшему. Коммивояжёру. Который был убит шесть лет назад.
Воздух словно выкачали из ангара. Кто-то сзади нервно кашлянул.
– Это невозможно, – тихо сказал прокурор. – Его личное дело, дактилокарта? Они же в архиве.
– В архиве, – подтвердил я. Мысль, гнусная и неотвратимая, уже стучалась в висках. – Кто-то мог получить к ним доступ. Снять отпечатки с карты или со старой бутылки из вещдоков. И перенести на плёнку. А потом нанести на место преступления.
– Зачем? – прошипел Зимин. – Это же безумие! Ритуал какого-то психа!
– Не просто ритуал, – сказал я, глядя на две проекции, которые сливались в моих глазах в одну жуткую картину. – Это послание. Он говорит: «Я был здесь. Я знаю всё. Я могу всё повторить». Он восстанавливает прошлое. Но не так, как оно было. А так, как оно зафиксировано в наших протоколах. Он играет по нашим записям.
Я подошёл к столу, где лежали вещдоки в прозрачных пакетах. Тот самый окурок «Явы». Лаборатория уже дала предварительный ответ: слюна на фильтре отсутствует. Его просто положили. Как реквизит.