Вячеслав Гот – Попаданец. Июнь 1941. Я отменил приказ (страница 2)

– Товарищ политрук… – голос сорвался. Алексей прочистил горло, пытаясь найти интонации капитана Воронцова – сдержанного, немного сухого. – Разрешите вопрос?

Добровольский поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то – не подозрение ещё, но настороженность. Капитан Воронцов не задавал вопросов. Он выполнял.

– Говори.

– Если… если немцы атакуют до получения «особого приказа»? Наши пограничные части…

– Не атакуют, – отрезал политрук. – Это провокация. Английская или польская эмиграция. Гитлер не посмеет. У Сталина есть договор.

Пакт Молотова-Риббентропа. Разделённая Польша. Взаимные гарантии.

Алексей сжал челюсти. Он знал, что через три часа Риббентроп лично позвонит советскому послу Шмидту и сообщит, что Германия «вынуждена» начать военные действия из-за «советской агрессии». Ложь, приготовленная заранее. Как и этот приказ – приказ не стрелять в лицо убийце.

– Товарищ политрук, – он сделал шаг вперёд. – На границе замечено усиление разведки. Немецкие самолёты-разведчики каждые два часа. Наши дивизии стоят в лагерях, а не в окопах. Если ударят…

– Капитан! – Добровольский встал. Стул громыхнул о каменный пол. – Ты сомневаешься в оценке Ставки? В линии партии?

Воздух в комнате стал гуще. Алексей почувствовал холодок на затылке – не от сквозняка из разбитого окна, а от осознания: он уже на грани. Одно неверное слово – и его упрячут в карцер как паникёра. Или хуже – как «вредителя».

– Нет, товарищ политрук. Я… я думаю о выполнении приказа.

– Вот и думай. Но не вслух. – Добровольский сел, снова взял карандаш. Стук. Стук. Стук по столу. – Распоряжение к трём часам. И чтобы ни слова лишнего. Понял?

– Так точно.

Алексей развернулся и вышел. За спиной – стук карандаша. Стук. Стук. Стук. Как обратный отсчёт.

В своём углу блиндажа он разложил карту на ящике с противогазами. Руки дрожали – теперь уже не от шока, а от ярости. Чистой, ледяной ярости историка, который видел документы архивов НКВД, читал воспоминания выживших, знал цифры: 1200 советских самолётов уничтожено на земле в первые часы. 300 тысяч пленных под Белостоком. 450 тысяч – под Минском.

И всё это – потому что солдаты не имели права стрелять в ответ.

Он схватил карандаш. И замер.

Что я могу сделать?

Не отменить директиву – это невозможно. Не предупредить Сталина – его сочтут сумасшедшим или немецким шпионом. Но…

Его взгляд упал на бланк оперативного приказа для 6-й кавалерийской дивизии. Завтра в 08:00 им прикажут атаковать Граево – прямо в челюсти 9-й танковой дивизии Гудерьяна. Дивизия будет уничтожена к полудню. Командир – генерал Никитин – попадёт в плен и умрёт в концлагере.

Алексей взял чистый лист. Начал писать – не приказ, а «дополнение к боевому расписанию». Мелочь. Пустяк. «В случае обнаружения крупных мотомеханизированных колонн противника – отойти к рубежу реки Неман, занять оборону». Никакого упоминания Гитлера. Никакой паники. Просто… предосторожность.

Он подписал – «Капитан Воронцов». И тут же замер.

Подпись. Дата. 22 июня 00:47.

Если это найдут – если свяжут с будущими событиями – его сочтут пророком. А пророков в НКВД не любили. Их расстреливали как шпионов с «заранее полученной информацией».

Он смял лист. Бросил в печку. Пламя вспыхнуло – и сожрало первое спасение.

Но руки не опустились. Он взял новый лист. И написал иначе:

«Для проверки готовности частей к действиям в условиях ограниченной видимости (ночная тревога) приказать 13-му истребительному авиаполку 10 июня 1941 г. перевести 30% самолётов на запасные площадки к 05:00 22 июня».

Дата – 10 июня. Старая. Забытая. Никто не проверит. А «ограниченная видимость» – официальный термин. Никакой паники. Просто учения.

Он запечатал конверт. Надписал: «Начальнику 13-го истребительного авиаполка». И положил в папку для срочных донесений.

Одно спасение. Тридцать самолётов. Может, больше. Может – меньше. Но хоть что-то.

За окном начало светлеть. Не рассвет ещё – всего лишь серость за стёклами. 02:10.

Алексей подошёл к телефону. Чёрный аппарат с медной трубкой. Рядом – список номеров. Штаб корпуса. Штаб фронта. Погранотряд «Сопоцкин».

Он снял трубку. Набрал номер погранотряда.

– Слушаю, – хриплый голос дежурного.

– Штаб 10-й армии. Капитан Воронцов. Передайте командиру: усилить наблюдение на участке Сопоцкин—Бжезина. Особое внимание – лесным дорогам.

– Есть усилить наблюдение…

– И… – Алексей замялся. Одно слово. Одно лишнее слово – и всё. – И подготовить рацию к работе с 03:00. На всякий случай.

Он положил трубку. Сердце колотилось. Он нарушил приказ. Не отменил директиву №1 – но создал лазейку. Щель, через которую кто-то может проскользнуть.

Это не героизм. Это трусость. Я не спасаю армию – я спасаю несколько десятков людей. Чтобы загладить свою вину за то, что не могу спасти всех.

Он подошёл к умывальнику. Умылся холодной водой. В зеркале отражалось лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами. Но взгляд изменился. Исчезла растерянность. Появилось что-то новое – тяжёлое, почти чужое. Взгляд человека, который знает будущее и несёт за него ответственность.

За дверью раздался гул. Сначала тихий – как отдалённый гром. Потом нарастающий. Моторы. Много моторов.

03:07.

Алексей бросился к окну. Небо на западе ещё было тёмным – но в глубине, за горизонтом, вспыхнули первые всполохи. Не молнии. Взрывы.

Аэродром Домброва. Первый удар.

Он схватил бинокль. В бинокле – ничего. Только тёмное небо. Но гул становился громче. И в нём уже слышался характерный вой – не наших бомбардировщиков. Юнкерсы. «Хейнкели».

Дверь распахнулась. Ворвался майор с соседнего стола – лицо белое, глаза дикие.

– Воронцов! Ты слышишь?! Это… это же…

– Война, – тихо сказал Алексей. – Началась война.

– Но приказ! Директива! Мы не имеем права…

– Забудь директиву, – Алексей схватил телефон. – Сейчас будем звонить всем. И молиться, чтобы кто-то успел.

Он набрал номер штаба корпуса. Гудки. Гудки. Гудки. Связь мертва.

Номер авиаполка. То же самое.

Погранотряд Сопоцкин – короткие гудки. Перегружено. Или разбито.

Алексей опустил трубку. За окном небо начало розоветь – не от рассвета. От пожаров.

Он подошёл к карте. У Белостока – ничего. У Бреста – тишина. Но он знал: кольца уже сомкнулись. Невидимые, но настоящие. И в них – сотни тысяч солдат, которые ещё не знают, что обречены.

Добровольский ворвался в блиндаж – без фуражки, с пистолетом в руке.

– Воронцов! Ты знал?! Ты знал, что будет?!

Алексей медленно повернулся.

– Я предупреждал.

– Ты?! Ты?! – политрук схватил его за гимнастёрку. – Ты что-то знал! Я видел твои глаза! Ты знал!

– Отпусти, товарищ политрук, – Алексей не сопротивлялся. – Сейчас не время.

Добровольский замер. В его глазах – не только ярость. Страх. И что-то ещё… понимание?

Он отпустил. Отступил на шаг.

– Ты первый, кто предупредил, – прошептал он. – Почему?

Алексей посмотрел на карту. На Белостокский выступ. На кольца, которые уже сжимались.