Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 8)

Собственно говоря, вся моя уверенность в том, что Сталин отнесется серьезно к моей докладной записке, основывалась вовсе не на гениальности ее содержания. Таких бумажек руководитель государства еженедельно получал десятки, если не сотни. Какой из них он должен верить? Моя уверенность была основана на другом. На том, что в ней вскрывалось несколько пластов системных проблем в армии и, частично, в народном хозяйстве, а это означало одно — фактическую критику действующей власти, то есть лично Сталина. И я, и Павлов, прекрасно знали, чем это обернулось в прошлом для ряда государственных и военных деятелей. Фишка в том, что и Верховный знал, что все знают о последствиях. Поэтому, прочитав мою записку, он мог прийти к двум выводам: либо ее написал полный идиот, либо, человека ее написавшего, настолько приперло, и он считает свои доводы настолько обоснованными и убедительными, что не побоялся никаких возможных последствий. А определить «ху из ху» лучше всего при личной встрече. Во всяком случае, я надеялся, что Сталин придет именно к этому выводу.

В дверь палаты настойчиво постучали. Адъютант пришел. Пора.

— Войдите! Только дверь закрой на щеколду.

Жестом указал ему на стульчик возле кровати.

— Здравствуй Миша. Сиди, сиди… Сейчас не до церемоний. Миша, я помню твою просьбу насчет перевода в линейные части. Я одобряю твой выбор, на твоем месте я поступил бы также. Твой рапорт удовлетворят сразу же, как только ты его напишешь. Зайдешь в Управление, там уже предупреждены…

— Спасибо Дмитрий Григорьевич!

— Знаешь, Миш, я тебе завидую. У тебя еще многое впереди. Но послушай меня внимательно. Будь осторожен. В ближайшее время нам всем предстоят тяжелейшие испытания. Будь готов к ним. Не теряй времени даром и не позволяй подчиненным его терять. Учись! Учись воевать каждое доступное мгновение и учи подчиненных. Хорошо учи. Чтоб потом стыдно не было. И больно.

Михаил пристально посмотрел мне в глаза, но ничего не ответил. Лишь в его глазах я увидел понимание и согласие. И еще тоску…

— Напоследок, я попрошу тебя об одной услуге. Именно попрошу, а не прикажу. В этом конверте докладная записка на имя товарища Сталина. Я прошу тебя сделать все, что только возможно, чтобы она как можно скорее попала к нему. От того насколько быстро тебе это удастся, зависит множество жизней. Возможно, что и твоя.

— Я сделаю это. Не сомневайтесь товарищ Комкор.

— Все, иди, мне нужно еще кое-что обдумать. И… И удачи тебе.

Адъютант встал. Четко, с шиком, доступным лишь истинным военным, отдал честь. И молча, чеканя каждый шаг, вышел из палаты. Только мельком задержавшийся на моих глазах, взгляд выдал ту бурю чувств и эмоций, которые его переполняли.

Что ж, выбор сделан. Обратного пути уже нет. Осталось только ждать. Ждать. И надеяться.

После ухода Михаила всех моих сил хватило только на то, чтобы добраться до кровати и упасть в объятия Морфея. И проспать больше суток. Без снов. Видимо, моя жизнь для осуществления эксперимента действительно имела определенное значение. Или Им веселиться надоело? Неважно.

Проснулся же я от ощущения того, что на меня пристально смотрят. Причем смотрят несколько человек. Так и есть. У изголовья, на стульчике рядом с тумбочкой, сидела Маша. Возле ног стоял главврач и осматривал меня через монокль. Вот уж воистину дурацкое изобретение. Неудобно же жуть как. Хотя солидно, ничего не скажешь. Видимо все ждали от меня какой-то реакции. Сейчас узнаем.

— Что-то случилось? — задал я один из самых умных вопросов в своей сознательной жизни.

Врачи переглянулись. Мужская половина эскулапов, видимо, решила взять на себя инициативу:

— Э… Дмитрий Григорьевич, вы проспали 26 часов. Вы, правда, думаете, что у нас не было оснований для волнения?

Железобетонный аргумент. Крыть мне нечем.

— Со мной все нормально, просто немного перенервничал. Знаете, сначала война, потом этот нелепый удар током. Я ведь не просто так в Москву приехал. Дел невпроворот, а я тут в больнице валяюсь…

— Вы уверены? Все же это не совсем нормально, надо будет Вас еще раз осмотреть. Возможно, у Вас с сердцем проблемы.

Ну, только этого мне не хватало. Нет. Хватит с меня местной экзотической медицины. Он бы мне еще пиявок понаставил изувер!

— Доктор, Вы меня простите. Но я действительно отлично себя чувствую. Наоборот, прошу Вас выписать меня как можно скорее. Вот в отставку выйду, тогда и сердце буду лечить. А сейчас некогда.

— Ну что ж, Ваше право. Думаю, через пару дней, если конечно не будет осложнений, вы можете смело рассчитывать на выписку. А пока я Вам посоветую гулять чаще. Дышите свежим воздухом. У нас прекрасный парк. Вот и пользуйтесь.

— Спасибо доктор. Непременно воспользуюсь Вашим советом.

Главврач ушел. А Маша осталась.

Я смотрел на нее, и она смотрела на меня. Никто не знал, что сказать. Неловкая пауза затянулась до неприличия. Наконец пересилил себя и вымолвил:

— Маша, а Вы не хотите мне компанию составить на прогулке? Ну, скажем, через часик? А то, знаете ли, надо себя в порядок привести.

— Ох, какая же я глупая. Вам же наверняка нужно… Хм… Умыться! Простите, не буду Вам больше мешать.

И резко засобиралась из палаты. Куда? Стоять! А на мой вопрос ответить?

— Машенька, вы так и не ответили мне насчет прогулки?

— Хорошо… Если можно я за Вами сама зайду? Нужно еще пару дел доделать…

Что ж ты так краснеешь-то? Ну, подумаешь, мужик прогуляться пригласил. Делов-то!

Подробности моего забега до туалетной комнаты, пожалуй, опущу. Главное добежал! Подумаешь, нянечку чуть не растоптал по дороге. Жива ведь, болезная. Уже во время умывания, подумал, что побрить голову налысо все-таки придется. Почему? Да потому, что стал похож на пи… Э… На крашенного блондина, короче. Для 40 годов это перебор явный. Сами посудите, верхняя половинка волоса седая, а нижняя темная. Нормально? И я так думаю. Странно все же с этими волосами получается.

Маша пришла минут через пятьдесят. С «подарками». Притащила немаленький тулуп, валенки и эпических размеров шапку-ушанку. Это сколько же на нее собак-то извели? Надев все это хозяйство, я стал похож на извозчика в зимнем облачении. Не хватало только кнута в руку. Мария довольно скептически осмотрела дело рук своих, но от комментариев воздержалась. И, слава богу.

Пока меня облачали, я без малейшего зазрения совести разглядывал девушку. На вид ей было лет двадцать, ну, может на пару лет постарше. Но, думаю, в действительности она была моей ровесницей. Худенькая. Стройная. Рост, если навскидку, метр шестьдесят пять — шестьдесят семь. Длинные черные волосы. Правильные, спокойные черты лица. И огромные карие глаза. В общем, это был мой идеал. Если она еще и умная, то это залет. Попал ты парень по самое небалуйся.

Маша же изо всех сил делала вид, что не замечает, как я ее разглядываю.

Уже когда шли по лестнице, заметил, что она одета в военную форму. Блин, как в анекдоте: «На четвертый день зоркий сокол увидел, что четвертой стены нету». Угу. На зеленых петлицах шинели виднелись два кубика. Военфельдшер. Раньше у нее на шее всегда был легкий шарфик. Под ним, и под халатом, гимнастерка и петлицы видны не были. Эх, вояки, устава на вас нет. Где ж это видано, чтоб ходить можно было с неразличимыми знаками отличия?

Минут десять мы просто молча гуляли. Я глазел по сторонам, а Маша о чем-то думала. Парк и правда был хорош. Из окна всей полноты картины было не разглядеть. Идиллическую картинку мартовского леса, пожалуй, портила только небольшая стая ворон, которая кружила над одиноко стоящим флигелем. Маша проследила за моим взглядом и прошептала:

— Морг. Они всегда тут собираются…

Нет, что-то она совсем загрустила. Надо ее отвлечь как-то.

— Маша, может Вы о себе расскажите? Вы обо мне немного знаете. А вот я о Вас не знаю ничего.

Девушка немного подумала и ответила:

— Да рассказывать особенно нечего. Родилась в Калуге. В 14 году. Отец там железнодорожным мастером работал. Мама учителем была в женской гимназии. Папу на войну не забрали, как железнодорожника. Да и в Гражданскую никто не трогал. Мама в 23 году от тифа умерла, а мы с отцом переехали под Тулу. Там начали шахту восстанавливать и ему работу предложили. Потом по всей сегодняшней Тульской области накатались. Осели в Волово. Там я и школу закончила. Отец успел меня в Москву отправить учиться на медика. И умер в 36 году. Сердце. Ну, а я институт закончила и вернулась в Тулу. В городской больнице врачом работала. Замуж вышла. Развелась. Тут война с белофиннами. Пошла добровольцем. Думала, на фронт пошлют, а вот видите куда попала.

Да, развеселил человека, ничего не скажешь. И сам развеселился.

Ситуацию совершенно неожиданно и обидно разрядил громкий крик:

— Маша! Маша! Маша Серенькая. Тебя главный вызывает. Иди скорее. Там больного привезли.

Девушка как-то жалобно, совсем по детски, посмотрела на меня, и проговорила:

— Простите. Мне надо бежать… Надеюсь у нас еще будет время поговорить?

— Я тоже надеюсь… Бегите, а то еще отругают Вас.

Она резко повернулась и быстрым шагом пошла в направлении больничного корпуса. А я так и стоял на месте, пока ее фигурка не скрылась в больничных дверях. Вот так ребята, нужно было провалиться на 70 лет в прошлое, да еще и в шкуру другого человека попасть, чтобы встретить ЕЕ. Попал ты парень. Ох, как ты попал…