Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 34)

— Пообещай мне, что как только я умру, ты обязательно отрежешь мне… хм… детородный орган.

Я просто выпал в осадок:

— Но зачем???

— Ну как же! Вот представь себе. Умер я, приходит к нам Троцкий и спрашивает: «Помер!?! Ну и хуй с ним!» И будет тысячу раз неправ! — произнес Владимир Ильич своим неповторимым картавым голосом.

Первоначальное непонимание сменилось во мне ощущением всеобъемлющего хохота. Дикое ржание заполнило мое тело от макушки до пяток. Я не мог спокойно устоять на ногах и, грохнувшись на бок, покатился по полу. От напряжения у меня из глаз ручьем полились слезы, на время скрывшие окружающую обстановку. Я не смог остановиться даже тогда, когда почувствовал себя окончательно проснувшимся на кровати, по всей видимости, в том же самом госпитале, что и в первый раз. И только переполненные ужасом и состраданием глаза Маши, сидевшей на стуле в изголовье, заставили меня немного успокоиться.

— Дима, что с тобой? Тебе плохо, да? Ты плачешь… Потерпи немного, сейчас я сбегаю за главным врачом.

— Погоди! Стой! Кому говорю, стой! Я себя хорошо чувствую! Да подожди ты! Анекдот мне приснился, понимаешь. Смеюсь я! Стой!

Маша неуверенно остановилась. Ее красивое личико было печальным, как никогда ранее. Постояв немного возле двери, она вернулась и уселась на прежнее место.

— Маша, скажи, пожалуйста, каким образом я сюда попал. И что со мной случилось?

— Тебя привезли вчера вечером с подозрением на инфаркт. Откуда, я не знаю.

После ее слов смутные обрывки последних воспоминаний незамедлительно приобрели четкую картину. Стало немного не по себе. Ничего не скажешь, круто поговорили. А как громко я дверью хлопнул, наверняка там со смеху все покатились. Еще бы, заряд — на рубль, выстрел — на копейку.

— Ну и как? Подтвердились подозрения?

— Понимаешь, Дим. Мы не знаем, что с тобой. По сопутствующим признакам — у тебя инфаркт. Но дальнейшее обследование никаких подтверждений этому не дало. Согласно нашим выводам к тому моменту как тебя привезли сюда, ты просто спал. Вот только разбудить никак не получалось. Как ты чувствуешь себя?

— Отлично. Хорошо так выспался, как будто неделю на пляже валялся.

Говоря подобное, я ничуть не лукавил. Я чувствовал себя абсолютно здоровым и прекрасно отдохнувшим. Только вот есть хотелось чудовищно, да и в туалет бы не мешало сходить.

— Слушай, а как у вас насчет пожр… хм… покушать? И я в туалет хочу!

Маша неуверенно взглянула на стоявшую в углу больничную утку. Я перехватил ее взгляд и возмутился:

— Даже не думай! Где моя форма? Как это, не дашь? Мне что, голому в туалет идти? Товарищ военфельдшер, я вам приказываю!… Машенька, ну пожалуйста! Зачем мне главный врач-то? Я ведь в туалет хочу, а не в космос лететь собрался! Отдавай, на фиг!

Спустя пару минут мои униженные просьбы, сдобренные обильной порцией лести и подхалимства, достигли результата. Форму я получил. И вот тут мой взгляд натолкнулся на очень странную картину. Почти за моей спиной, на кресле возле окна в совершенно немыслимой позе спал человек. Ну, дела! Это же Кошкин! Я вопросительно посмотрел на Машу:

— Его вчера твой порученец привез. Я буквально на пять минут из палаты вышла, градусник взять. Прихожу, а он уже спит, как убитый. Мы его пытались разбудить, да куда там — даже не шевельнулся. В конце концов, решили его тут оставить.

— Ну и правильно сделали. Пусть отдыхает. Здоров мужик, ничего не скажешь, в такой позе заснуть не каждый сможет.

— А я уже не сплю, — неожиданно заговорило тело: — Ваш смех, товарищ командарм, мертвого из могилы поднимет. Ух, затек весь, — простонал Кошкин, пытаясь пошевелиться.

Мы с Машей засмеялись, гладя на его причитания и потягивания.

— Вот что, Михаил Ильич, давай вставай, пошли себя в парадный вид приводить. А то мало ли… Машенька, а ты, пожалуйста, прихвати сразу четыре порции обеда, или сейчас уже полдник? — проговорил я, мысленно сложив свои ощущения с голодным взглядом конструктора Т-34.

Во время умывания мне еще раз вспомнился недавний сон. Блин, а ведь это какие-то подсказки что ли. Уж больно они жизненные. Где-то я напорол, где-то перестарался или недоработал. Мне, видимо, пытаются помочь. Только уж больно образно. Попроще бы, а то я так и не понял ничего. Но видимо тот, кто за мной наблюдает, в истории разбирается нехило. Юмор резкий, злободневный и острый, как бритва.

За последние месяцы я настолько привык к постоянному стрессу, культурному шоку, перемещениям во всевозможные тела и к прочей гадости, что совершенно перестал обращать на это внимание и удивляться чему-либо. Но вот что у меня не укладывалось в голове, так это то, зачем я нужен… уж не знаю, как их и назвать-то правильно, пусть будут пришельцы, что ли… Не могу понять. Если смысл их действий сводится к изменению человеческой истории, то зачем им понадобился какой-то жалкий юрист из недалекого будущего? Они обладают такими возможностями, что способны меня сюда отправить, способны помочь с внедрением, способны транслировать сны и так далее, и тому подобное. Что мешало при помощи таких же видений внушить Сталину все, что им в голову взбредет? А он и без меня бы тут прекрасно справился. Или подсадить засланца прямо ему в голову? Ведь сколько времени мне пришлось потратить на бессмысленные уговоры, разъяснения, доказательства, а сколько еще предстоит потратить, боюсь даже представить! Не понимаю я, вот хоть убейте! Муть какая-то…

По возвращению в палату меня уже поджидали. Главный врач, собственной персоной, и снова со своим дурацким моноклем в правом глазу. На вторую линзу денег не хватило? Очки ему подарить, что ли? «Добрый доктор» с хищной улыбочкой на лице уже мысленно осматривал меня. В эту секунду я был уверен, что если бы он мог, то разобрал бы меня до последнего винтика, пытаясь выяснить — что есть такое командарм Павлов.

— Хрен тебе! Не дамся, — подумал я, натягивая на физиономию приветливую улыбку и усаживаясь на кровать. Но, по всей видимости, моего мнения никто спрашивать не собирался. Пришлось пройти процедуру осмотра во всем ее «жестоком» многообразии. Чтобы хоть как-то скрасить скуку, охватившую меня при виде эскулапа, я направил свой ясный взгляд на женскую часть аудитории. Изобразив всеми возможными способами свое неудовольствие и страшную обиду оттого, что меня самым бессовестным образом выдали в руки безжалостного коновала, мне удалось вогнать Машеньку в ее обычное состояние покраснения. Правда, оно почти сразу же украсилось милой улыбкой и тихим хихиканьем. Вот зараза, она еще и смеется! Ну, держись, я над тобой еще посмеюсь!

Осмотр затянулся. Главврач использовал все возможные хитрости и уловки, имевшиеся в его арсенале. Причем по нескольку раз. Но судя по всему, так ничего и не понял. Все его существо выражало полнейшее недоумение. Даже волосы на голове приняли форму вопросительного знака, во всяком случае, мне так показалось. Наконец, в очередной раз, отстранив от моей груди слуховую трубку, он приподнялся со стула и направился к выходу. Его взгляд рассеяно блуждал по комнате, ни на чем конкретном не останавливаясь и не задерживаясь. Через несколько шагов, со стороны старого врача послышалось невнятное бормотание, периодически дополняемое недоуменным подергиванием плечей. Так и не сказав ничего вразумительного, он покинул помещение, даже не закрыв за собой дверь.

Из мысленного ступора нас вывел вопрос, послышавшийся из угла с креслом и Кошкиным:

— Ну и что, есть-то мы сегодня будем?

Страдальческий тон, с которым была произнесена фраза, был настолько уморительным, что мы с Машей буквально покатились со смеху. Мой бедный желудок уже несколько минут изнывал и плакал желудочным соком от волшебных ароматов наваристых щей и гречневой каши с подливой, которые какой-то изувер поставил прямо под моим носом. Наконец-то я добрался до них, и никто не в силах мне помешать!

Маша, видимо поняв, что у нас с Кошкиным предстоит важный разговор, извинилась и вышла из палаты. А мы с удовольствием накинулись на еду. Лишь отставив в сторону последний пустой стакан из-под компота, я смог заставить себя начать диалог:

— Ну что, Михаил Ильич, давай рассказывай, с чем пожаловал?

С сытым видом откинувшись в кресле, конструктор произнес:

— Как договаривались, привез эскизные проекты. Вот они, — наклонившись, он достал из-под кресла видавший виды тубус, который до этого момента я даже не заметил.

На секунду, я представил себе картину, как в комнату со спящим командармом и конструктором, тихо входит мирная с виду нянечка, подходит к креслу, забирает тубус, и так же медленно уходит, унося с собой секретные документы. Бр-р-р-р, чур, меня, чур!!!

— Давай, показывай.

— С чего начинать? С переделок или с нового?

— Давай с БТ. Они меня сейчас больше интересуют. До новых танков, еще как до Китая, а мехкорпуса оснащать нужно уже сейчас. Кстати говоря, нашу стратегию должны утвердить со дня на день.

— Вот и замечательно. Значит так. Сначала про сам танк, — проговорил конструктор, вытаскивая из тубуса груду чертежей и рисунков: — Для увеличения бронирования, действительно пришлось отказаться от колесного хода, мы его заблокировали. Гитару сняли, рулевую колонку сняли, рулевые тяги приварили к корпусу. Во время модернизации необходимо завершить переход на мелкозвенную гусеницу. Башню танка и лобовой лист экранируем 20-мм листами катанной гомогенной брони. Для этого будут производиться специальные навесные комплекты таких плит. Для лобового листа комплект состоит из пяти деталей. Для башни из семи. Крепеж — болты, сварка. Увеличить бронирование борта возможности не имеется. Сами знаете, борт двойной, это дело гиблое. Ворошиловский пулемет сняли и переставили на башню — сектор обстрела небольшой, но на безрыбье и рак рыба. Приварили поручни для десанта. Расчетный вес конструкции возрос на 1640 килограммов. Но — это расчетный, как получится в металле, никто прогноза не даст.