Вячеслав Букур – Поиск-87: Приключения. Фантастика (страница 76)

— Мне тут один знакомый ксенотектоник кассету прислал, — сообщил Вотинов. — Говорит, Голубчиков теперь у них работает. Из зоопарка ушел. Не без влияния…

Коленька возглавлял отдел моделирования тектонических процессов внутренних планет. Теперь он был обладателем двухтумбового стола со встроенным терминалом и вращающегося кресла, раскидистого и эргономически идеального. Прежде чем окликнуть, я попытался мысленно усадить в это кресло человека в фартуке, с метелкой и совком. Воображаемый служитель зверинца присел на самый краешек, тут же вскочил, пошаркал задубелой ладонью по глянцевой обшивке и умоляюще взглянул на меня — не могу, мол, убери меня отсюдова…

Коленька поднял лицо, как всегда, с полуулыбкой. Но, увидев меня, чуть-чуть вздрогнул. Во взгляде шевельнулось не то чтоб недовольство, а так — некий душевный дискомфорт. Я решил не допускать мерихлюндий, радостно заорал: «Салют, старик!», очутился у стола и, перегнувшись, сграбастал Голубчикова, стал стучать по спине кулаком: давно не виделись, безумно рад встрече, гляди-ка — усы вырастил! В общем, не давал времени осознать, что я — герой-первопроходец, а он — списанный за ущербностью ветеран.

Коленька тоже молотил меня по спине, улыбался, поддакивал.

Потом получилось так, что я сидел в необъятном кресле, а Голубчиков, заложив руки за спину и наклонившись ко мне, внимал. Я заливался. Новостей было много. Одновременно из сумки извлекались посылочки от ребят, сюрпризы-сувениры, снимки на память и кассеты с прочувствованными песнопениями.

Наконец я выдохся и, блаженно потянувшись, откинулся на высокую спинку. В кресле мне было очень хорошо. Беззвучно мельтешили зеленые цифры в часовом «окне» дисплея.

— Рабочий день кончается, — отметил я, когда в мозг просочилось значение зеленых цифр. — Давай-ка махнем куда-нибудь в лес, к речке, с ночевкой, с костерком.

Тут мой взгляд набрел на подсунутый под край экранной рамки снимок Анастасии.

— Не могу, старик, — ответил Голубчиков. — Давай завтра, а? Сегодня не могу.

Анастасия увела меня в уголок гостиной, отгородилась акустическим барьером от электронного плеска и грозовых разрядов музыки, в которой купались парами и поодиночке ее гости. Голубчиков остался по ту сторону барьера. Он не танцевал, сидел за отодвинутым к стене столиком и накладывал свои обычные четыре ложки сахарного песку в чашку с чаем.

— Что характерно, — сказал я Анастасии, — рожи у них у всех такие умные, у знакомых твоих.

— Рожи соответствуют внутреннему содержанию, — отреагировала Анастасия. — Много их тут было и будет всяких, лауреатскими значками увешанных. Эрудиты, махатмы-гуру, контринтуитивисты. А на уме сам знаешь что.

Посреди затемненной гостиной возник вишнево светящийся пузырек, который начал стремительно набухать и раскаляться, меняя цвет на красный, потом на оранжевый, потом он ослепительно просиял бело-голубым и из него фонтаном ударили огненные струи. Над головами танцующих заметались золотые, серебристые и красные просверки, и все, осыпаемые медленно тающими хлопьями искр, задвигались в убыстренном ритме.

— А тактика у меня накатанная, — продолжала Анастасия. — Сперва вздымаю на гафеле свой синий чулок. Если не помогает, демонстрирую соискателю любовь в три тысячи вольт. Он дымится, искрит, потом с криком убегает. А вот Коленька не такой. Коленька замечательный. Коленька лучше всех, потому что он настоящий мужчина. Но уж больно прост. Вечерком собираются контринтуитивисты на чашку чая. Так он чай пьет добросовестно до часу ночи, а на вопросы «не правда ли, дорогой вы наш этот самый» отвечает «ага!»

Глаза у Анастасии блестели, но смотрели невидяще, и по всему чувствовалось, что монолог этот адресован кому-то, все понимающему, кто может успокоить и приголубить, и сказать, что все будет хорошо. То есть не мне.

— Значит, так. Я теперь знаю, в чем мое призвание. Я из него сделаю человека. Он у меня по характеру мазка будет отличать кватроченто от чинквеченто, выпекать в день по семь-восемь теорий психоконстантности и локоморфизма и сочинять рубаи на арамейском. Я. Его. Подниму. До себя.

На домашнем видео, которое располагалось в этом же огороженном акустическим барьером углу, был прикреплен снимок Коленьки. «Задурил девушке голову, злодей», — с укором подумал я. Коленькин фотовзгляд, исполненный непоколебимого душевного равновесия и приветливости, видимо, встретился со взглядом Анастасии.

— Но, честно говоря, при всем при том мне хотелось бы, чтобы он оставался таким, какой есть. В глубине. Я не отвергаю компромиссы. Вовсе не хочу, чтоб он был у меня под каблуком. Я, например, стараюсь привыкнуть к этому самому… Одеколон есть такой зеленый, гадость ужасная.

— «Шипр».

— Вот-вот. У каждого свои слабости. В общем, работы мне предстоит много. Причем работы… — Она вдруг понизила голос, хотя нас никто не мог услышать. — …по специальности. Вот так.

Я изобразил на лице удивление и заинтересованность.

— Про параллельный перенос генетической информации читал?

Вот тут-то меня в первый раз кольнул страх. Я как будто очутился в заторможенной нереальности сна, где весомость обретает даже самая несуразная угроза.

— Эксперименты с генетическим кодированием человеческих качеств проводились лишь на стадиях, предшествующих оплодотворению яйцеклетки. А почему бы не попробовать переделать уже готового человека? Кто сказал, что это невозможно? Ведь каждый постоянно находится под воздействием параллельного переноса, в нашу плоть ежесекундно вторгаются гены других людей, зверей, рыб, растений, простейших… Химико-физический механизм этого явления до сих пор неясен. Но это только потому, что им еще никто как следует не занимался — я выясняла, поднимала все публикации по этой теме. Ты только представь, ты сможешь близкого тебе, любимого человека сделать еще ближе и любимей. Сделать его таким, каким мечтал его видеть! Старые разговоры про то, что любовь ослепляет, что мы любим не конкретного человека, а его идеализированный образ, а потом приходит узнавание, разочарование, крушение иллюзий… Кто откажется от уверенности в счастье, от его детерминированности, если хочешь? Я — не собираюсь. Я его выкую собственными руками. С точностью до сотой ангстрема. Не о таком ли приворотном зелье мечтали все женщины?

Под потолком сплетались в змеиные клубки голубые молнии, по стенам сползали вниз пульсирующие волны прозрачного огня, фигуры танцующих окутывало многоцветное колеблющееся марево, и все это происходило в абсолютной тишине, и мне стало казаться, что я в темном кинозале смотрю фильм про себя и про Анастасию, и постановщик фильма — явно невротик, и тягостное кино все не кончается, и когда же, черт возьми, промелькнет конечный титр и в зале включат свет?

— В конце концов, я сама тоже должна чем-то поступиться, — говорила Анастасия. — Я тоже могу научить себя вдыхать с упоением «Шипр» и грызть заусеницы.

— Понимаешь, — начал я, вкладывая в слова максимум убедительности. — Мне кажется, незачем городить такой огород. Сделай допущение и представь себе, что Голубчикову все это совершенно не нужно. Это представить не трудно, верно? Теперь сделай усилие и переходи к следующему допущению: тебе самой это тоже совершенно ни к чему.

— А что тогда нужно делать?

— Ну как — «что»? — смешался я. — Ну, как-нибудь так, без этого… Он человек простой, ты ему и так нравишься.

— Глупости, ему нравятся во мне лишь отдельные детали, а выделять во мне излюбленную часть нечего, я синкретична и обаятельна в своей синкретичности! — выпалила Анастасия, набрала воздуху и снова понеслась: — Я такая, какая есть, и он будет таким, какой есть, но еще и таким, каким я его хочу видеть, и сама я буду, какой он хочет…

От Анастасии я отправился в аэропорт и в четыре утра улетел на Алтай, к Телецкому озеру. Там у меня был знакомый пенсионер. Мы ловили «на мушку» хариуса в устье Чулышмана, лупцевали друг на дружке комаров, я храбро купался в ледяной воде. Отпуск проходил хорошо.

К его концу я вернулся домой, чинно нанес визиты всем родным, покуролесил с друзьями детства, наелся маминых капустных пирогов и, как никогда, ощущал прекрасное земное притяжение. К Анастасии отправился, не предупредив заранее по видео.

Фантазия рисовала картины, от которых стыла кровь. Вот Голубчиков, весь в красных аллергических пятнах, судорожно терзает клавиатуру, а на экране с сумасшедшей скоростью возникают строчки исследовательской работы «Гомеровский эпос в эстетике Гегеля». А вот он, вспотевший и трясущийся от процессов, бурлящих в его генетических закромах, на негнущихся ногах подходит к роялю и с исступлением и мукой начинает наяривать что-то несусветно авангардное. И так далее. Но беспокоиться, конечно, следовало не за Коленьку.

Подбородок у Анастасии был по-прежнему гордо поднят, но теперь, увы, это производило скорее комичное впечатление.

— Все! — объявила она, усевшись напротив меня в кресло. — Было и прошло. Волны моря житейского и тэдэ.

Она забарабанила пальцами по полировке стола.

— Видеть. Его. Больше. Не могу. Чаю хочешь? Сейчас принесу.

Она зазвенела чем-то на кухне, раздалось гуденье. Хлопнула дверца холодильника.

— Может, я и сумею активизировать чужеродные гены, заставить их «играть» в новом оркестре. Или когда-нибудь ради спортивного интереса займусь самым длительным и нудным: формализацией метафоры «идеальный Коленька» и подготовкой генного «набора вторжения». Но ты был прав. Это действительно никому не нужно — ни ему, ни мне.