Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 41)
Он и сам сподобился каменному исполину, преодолев и пережив за этот месяц столько, столько ни приводилось во всей его предыдущей жизни.
Курасов тормознул у симпатичной кафешки, дурашливо козырнул отразившемуся в витрине высокому элегантному счастливчику с осиной талией и крутой саженью в плечах. Зайти, хлебнуть чёрного кофейку? Снять допекавший хмель? Во фляжке остались запасы с банкета. А почему бы и нет? Имеет полное право. Сегодня ему всё позволено! Он достал из кармана аккуратную щёточку, подарок заботливой Эллочки, приучившей его к новому «модус вивенди», смахнул невидимую пыль с сапог. Обувь мужчины должна блистать, как душа офицера!
Элла, Эллочка! Эллочка-тарелочка! Невольное мимолётное увлечение. Как прелестны твои глаза! Как памятны жаркие губки! Сегодня она примчится на вокзал его провожать. Знает всё: надежд никаких, а прикипела и не думает о разлуке. Он, как некоторые курсанты, мыльных дворцов ей не обещал, планов не строил. Не скрывал, что женат, что встреча мимолётна. Но она всё равно примчится на вокзал. А как начиналось?…
– Тонкая натура, – споткнулся о её взгляд приятель Серёга из Иваново. – Нам бы чего попроще? С этой весь месяц впустую убьёшь.
– Тургеневская женщина, – шептал заворожённый очарованием шатенки Курасов, губы его враз подсохли.
– Гордая. Чайник повесит.
– Мне нравятся недоступные.
– Высока, – урезонивал из последних сил Серёга.
– По мне как раз, – шагнул, как в пропасть, Курасов, пригласил на танец и познакомился с Элеонорой.
Теперь она просто милая Эллочка-тарелочка, изящное создание, покорное существо, ловящее каждое его слово. И сблизила, спаяла их та памятная ночь…
До последнего она держалась. Придумывала закавыки и всевозможные хитрости, чтобы не пустить его в дом. Уже и петергофы все объездили и эрмитажи обходили, только со стен Кронштадта удочек не закидывали. Дошла очередь до церквей и храмов, а значит, ему скоро уезжать. И её будто подменили! Куда делся неприступный вид! Эллочка выкинула белый флаг…
Засвистел тормозами за спиной автомобиль, высунулся было из окна едва не по пояс разгневанный водила, в возмущении размахивая рукой, но узрел застывшего в апофеозе чувств майора с непокрытой головой, нырнул назад и, выруливая, лишь чертыхнулся про себя. Курасов зашёл в кафе. Взял чашку жидкого шоколада, стакан сока. Огляделся. Никого. Он примостился у окна. Вспомнил опять ту ночь.
…Его засквозило холодком таинства чужого жилья, когда они поднялись лифтом на третий этаж в её квартиру. Он осторожно осматривался, озирался, словно первобытный дикарь в пещере неведомого, более могучего, нежели он, зверя. Роскошество поражало и угнетало. Он хорохорился, не поддавался. Спросить о родителях? Зачем? И так видно. Из высшего эшелона. Ему ни за что не дотянуться. Ну и ладно об этом. Тепло шло от Эллочки и её рук. Этого достаточно. Ради этого он здесь. Не с родственниками же знакомиться припёрся!
– Родители на даче. С ночёвкой, – шепнула она ему. – Ты проходи, располагайся. Я стол накрою.
– Зачем? – обняв, обволок он её всю, податливую и дурманящую, и потерял над собой контроль; месяц женщины не чувствовал по-настоящему, всё охи, вздохи да поцелуйчики на лету.
И они упали на то, что было ближе…
Уже стемнело за лёгкими занавесками, когда они очнулись и, будто заново родившись, вглядывались друг в друга, не узнавая. Она лежала на его груди, всверливаясь в душу своими зелёными кошачьими глазами и улыбалась через силу, кривя губы. Мгновение – и она заревёт, будто испугавшись до смерти того, что тайком желала и чего дождалась.
– Красиво у тебя, – отвёл он глаза в сторону.
Он не любил разговоров о серьёзном, о будущем, о вечном. Она, видимо, поняв, откинулась на спину, закрылась, как жемчужина в скорлупе, затаилась. Под утро он ушёл…
Курасов отхлебнул из стакана сок наполовину. Внутри посвежело. Он достал фляжку с коньяком, плеснул что оставалось в стакан, размешал трубочкой и выпил всю смесь одним разом. Так приятней и полезнее. Достал сигарету.
Эллочка – мечта, а не женщина. Сколько обаяния! Жаль, одну ночку ему подарила. Прощальную. Серёга рассказывал про свою с восторгом. Размахивал руками от избытка чувств. Слюной брызгал. Дёргал и его, как? Курасов молчал. О таком разве можно? Ни врать, ни мечтать он не любил.
На перроне было весело, шумно и беззаботно. Уезжал в этот день не один Курасов. Собрались провожать многие, даже незнакомые. Были женщины, но грусти почти никакой. Сбились в кучу, кричали тосты, целовались между собой, не разглядывая лиц, прощались, чертя номера телефонов на пачках сигарет, на спичечных коробках, а Серёга подставлял ладонь, где красовались уже несколько строчек с набором цифр. Эллочка выделялась среди всех. Совсем пьяный подполковник из Калуги, рыжий и настырный, приударил за ней, забыв про свою, голосистую и тоже блудливую. Оставшись одна, та прижалась к Курасову, запустила тонкую руку в его разметавшиеся кудри и периодически запевала один и тот же куплет:
Курасов ей не мешал, он и сам не прочь был запеть, но, во-первых, не знал слов, во-вторых, с детства не имел музыкального слуха и боялся всё испортить. У брошенной подполковником блондинки всё-таки что-то получалось.
Пришёл в себя Курасов в купе, проснувшись к вечеру. Глянул, напротив – на полке, отвернувшись к стенке, похрапывал лысоватый толстяк в майке и спортивных штанах. На столике недопитая бутылка минералки, газетка, яблоко. Его фляжка. Он взболтнул ею в воздухе, – пусто. Отвернулся к окну. Мелькала убогая растительность. Блёклое небо, низкие свинцовые облака. Вроде и не лето. Серость.
Курасов передёрнул плечами, глянул на себя в зеркало на дверях. Вот натура! Ещё в институте удивлял всех способностью пить всю ночь, а утром как ни в чём не бывало на экзамены. Вот и теперь. Как с гуся вода! Даже причёски поправлять не надо. А расчёсывала его надысь певунья ласково…
Он одёрнул рубашку, подтянул галстук, накинул китель на плечи по-чапаевски и направился в ресторан. Перекусить и спать. Завтра его уже, наверное, дожидаются с рапортом в управлении, генерал команду отдаст – и по новой закрутится, завертится волчок.
Загрустнело ещё больше. Но на миг. И отпустило. До завтра ещё далеко. Да и не выходить ему завтра. Он уехал из Ленинграда раньше срока. На целых два дня. Жалел Эллочку-тарелочку.
В ресторане он пожевал что-то невразумительное, невкусное, заказал сто пятьдесят водки. Хватит на сегодня. Опрокинул в себя без чувств и вкуса, как воду. Больше для сна. И отправился назад по расшатанным, повизгивающим вагонам. Не дойдя до своего купе, остановился. Что это? Дорогу ему преграждала женщина. Но удивительное было в другом. Это была знакомая женщина. Или привиделось?
В бархатном вишнёвом халате до пола. Грациозные спина и бёдра. В руках книжка. Он подошёл ближе. Прикоснулся, извиняясь. Она обернулась. Как же! Мила!
– Какая встреча! – удивилась и воскликнула она. – Откуда, Николай Егорыч?
– Чудом! – не удержался от восторга и он. – Из Питера! С курсов!
– Прекрасная неожиданность!
– Обучался вот…
Разговорились. Она села в Саратове. Это сколько же он спал? Весело смеялись. Бывает же такое! Мысли о сне пропали, как и не появлялись. Они зашли к ней в купе, чтобы не мешать снующим туда-сюда пассажирам. Она ехала одна. Не закрывали дверей. Николая заинтересовала книжка, которую Мила небрежно бросила на столик, лишь вошли.
– Серьёзная вещь, – прочитал он название. – Люблю историческую литературу про авантюристов. А Манфреда специально собираю.
Книга называлась: «Три портрета эпохи Великой французской революции».
– Про Руссо? – деликатно спросил он, открыв первую страницу. – Дадите почитать?
– Про Марию-Антуанетту, шалунью и королеву, – подняла она на него сверкнувшие озорством глаза. – Увы, её любовные подвиги кончились на эшафоте.
– Да что вы говорите?! – не притворяясь, охнул он.
Она оценила его искренность.
– Один раз живём. Ей можно позавидовать, – оценивающе оглядывая его, произнесла она задумчиво, не без печали.
– Вы шутите?
– Нисколько.
Она заговорила о бестелесном, эфемерном, в чём Курасов был несилён, хотя старался поддерживать разговор изо всех сил. Северянин, Иванов, Ахматова – это мимо его сознания.
Бродящие по вагонам надоедали, некоторые заглядывали в купе. Она встала, закрыла дверь, полезла искать карты. В обширной красивой сумке ей попалась под руку «аморетка»…
Жена открыла дверь заспанная, подперши рукой помятое, тусклое лицо.
– Звонили тут. Тобой интересовались, – с порога, не здороваясь, как будто и не уезжал никуда, хмуро бросила навстречу.
– Соскучились, – заулыбался виновато он.
– Из управы. Чепе там у них, как всегда.
– Откуда прознали? Мне на работу через два дня.
– Это уж им лучше знать. Велели позвонить, как заявишься.
Встреча при лирических обстоятельствах
Безумец на хищной красной «Панонии» носился по треку, закладывая сумасшедшие виражи. Рубашка чёрным парусом вздувалась за спиной. Мотоцикл ревел, метался под седоком, пытаясь вырваться, но подчинялся умелым рукам. Пыль из-под колёс не успевала оседать на землю. Толпа спортивного вида юнцов, сбившихся в центре дикого стадиона, замирала и взрывалась от восторга в едином крике.