Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 121)

– А что тут мудрить? Родителям следует знать. Им мирские заботы улаживать в трое суток. Время пошло. А вот нам пахать. Они уже завтра, Константин, нас с тобой долбить начнут: кто да что, зачем и почему? А что мы скажем?

– Значит, Михалыч, тоже думаешь – звенья одной цепи?

– Ты, полагаю, так же кумекаешь. Или по-другому?

– Да нет, – пожал плечами опер. – Погляди-ка сюда, что мне под руку попалось.

Вихрасов поманил за собой криминалиста к оконной раме и кивнул на открытый шпингалет, который, привлекая внимание, зиял свежесодранной пожелтевшей от времени масляной краской.

– Совсем тёплый ещё, – коснулся двумя пальчиками следа Шаламов. – Недавно открывали окно.

– А может, распахнул кто изнутри? – Вихрасов задумчиво свёл брови. – Когда покойнице нашей по окну погулять захотелось, чтобы на балкон да сюда попасть…

Он толкнул легонько оконную раму, и та отворилась, ветер ворвался в комнату.

– И лети, птичка, на бетон, – закончил свою мысль Вихрасов.

– Что же? Выходит, и здесь его застукали?

– Опять, как с Софьей Марковной: Некто, без лица и имени.

– Может быть, и так, – хмуро согласился Шаламов. – Давай, Константин, принимаемся. В кабинете этом придётся всё просеять, как сквозь ситечко, аккуратненько.

Мальков смотрел на них, таращил глаза, с трудом улавливая смысл, однако главное, похоже, ухватил и полез за платочком протирать очки.

Из дневника Ковшова Д.П

Чего только о женщинах не врут! Как только с ними не поступают! И возвеличивают, превозносят до королев и святых, и топчут, обращая в мразь, прах и ведьм. Мне пришлось встретиться с непохожей ни на одну из таких. Оказалась она Зубровой Анастасией, или «Настёной», как он её называл. Малознакомая кому жена знатного орденоносца, директора известного на всю область коневодческого совхоза.

А пришла она ко мне, не дожидаясь приглашения, хотя команду доставить я Течулину дал сразу после невразумительного демарша её мужа в тюрьме.

Она вошла, постучавшись, одна, без сопровождения, я понял, что и следователь мой не знал о её появлении.

– Анастасия Зуброва, – сказала от двери и спрятала за спину узелок.

– Присаживайтесь, – растерялся и я.

– Вот, приехала…

– Хорошо, хорошо, – показал я ей рукой на стул поближе. – Без повестки, значит?

– А зачем? Я убила.

– Что?

– Я убила Савку. Отпускайте Ивана Григорьевича. А меня сажайте. Детей я устроила.

И тихо так, и складно, и всё так спокойненько. А может, уже перегорело, перемелилось, отплакалось?

– Вы что говорите? Вы в здравом уме?

– Сказала, и всё. Как есть. Я убийца.

– Я врача вызову. Вас, Анастасия?… Как по отчеству?

– Семёновна.

– Вас, Анастасия Семёновна, следует психиатру показать.

– Показывайте. Я здоровая. Пусть судят. Чего ему там париться зря? Не по-совести. Из-за меня всё началось. Я Савелия сгубила. И отвечать мне.

– Сядьте. Успокойтесь. Что вы несёте? Вы отдаёте себе отчёт?

– Так всё правильно будет. И ради детей.

– Откуда у вас весь этот бред? Вы же давали уже показания и в милиции, и следователю прокуратуры?

– Вырастут дети без меня. А мы все умрём. Как перед смертью я им в глаза взгляну, если с Ваней там что случится…

Она опустила голову и заплакала тихо, без надрыва и рыданий, без истерик и возгласов, не как обычно ревут деревенские; слёзы катились по щекам, а глаза стыли серым металлом, сжав губы, она мычала без слов, словно раненое животное. Но не о себе плакала, не по мужу и любовнику покойному, в глазах её умирала надежда на справедливость.

Я выскочил из-за стола за графином с водой. Она пила, захлёбываясь, обливаясь, жадно. Я подал ещё.

– Спасибо, – утёрла она ладонью рот. – Правду люди говорили, доброе у вас сердце. Отпустите его.

И она, выронив стакан и свой узелок, вдруг упала на колени:

– Отпустите, Господом Богом прошу!

– Встаньте! Да что же это такое! – Я бросился её поднимать. – Нина Петровна! Саша! Течулин!

Втроём нам удалось поднять её и посадить на стул. Узелок развязался, в нём оказались нехитрые женские вещицы и металлическая кружка. Она покраснела до корней волос, схватила их, прижимая к груди, затем стыдливо отвернулась, торопливо увязала снова.

– В тюрьму, значит, собрались, Анастасия Семёновна? – буркнул я, когда мы снова остались одни.

– Не дело ему там сидеть. Я виновата во всём.

– В чём?

– Во всём.

– Вы стреляли?

– Это не главное.

– Судят за это.

– Значит, стреляла я.

– Анастасия Семёновна, доказательства, собранные следствием, свидетельствуют, что стрелял из ружья ваш муж. Он, естественно, и убийца.

– А я в суде скажу, чтобы меня судили. Я виноватая.

– Возможно, вы тоже виноваты в том, что произошло. Врать не стану, сам не знаю, как бы я поступил, доведись увидеть своими глазами то, что досталось Ивану Григорьевичу.

– Вот, – шмыгнула она носом. – Сами говорите. Мне и отвечать.

– За это не судят. Не знаю уж, к сожалению или к счастью.

– Мне в деревне не жить. И дети меня проклянут. А вешаться мне нельзя, Бог не велит. Я должна помочь.

– Кому?

– Освободите его! – опять взмолилась она. – Мне сказали, только вы можете.

– Кто же посоветовал?

– Все говорят. И в деревне, и в райкоме я была. Освободите.

– А в райкоме? У кого же?

– Да у всех почти. Там велели заявление на вас писать, а я к вам так пришла. Чего мне писать? Я вас увидела и всё рассказала. А если надо что, напишу. Только продиктуйте.

– Вот, значит, как.

– Давайте листок. Диктуйте. – Она прямо бросилась к столу. – Я на всё готова.

– Да… – У меня не находилось слов.