Вячеслав Белоусов – Темнее ночь перед рассветом (страница 37)

— Вам что-нибудь известно? — всерьёз забеспокоился Дьякушев. — Новый прокурор совершенно дикий человек. Галицкий ещё делал вид, что прислушивается к моим советам, а этот просто варвар! Печатью жонглирует, словно школьный учитель указкой, арестовывает одного хозяйственника за другим, не спрашивая ни моего мнения, ни разрешения.

— Это его Трубин научил, — хмуро поддакнул Фишбах. — Новый Генеральный прокурор сам особенно не жалует ни Горбачёва, ни тем более Ельцина. Откуда он взялся? Как его просмотрели в Кремле? Теперь схватились за головы, да поздно. Но ничего… С ним, как и со многими другими, будет покончено одним махом.

— Опять вы к своим загадкам?

— Будем надеяться. Тем более его отослали аж на Кубу.

— Генерального прокурора?

— Да, с правительственной делегацией и до самого конца месяца. За него остался Васильев. А это другой человек. Можно сказать, иного замеса.

— Может, поделитесь всё же своими тайнами? — вспылил Дьякушев. — Вы не доверяете мне?

— Да вы, милейший Иван Данилович, не притворяйтесь, — пронзил его колючим взглядом Фишбах. — Вы давно обо всём догадываетесь. Только боитесь себе признаться.

— Позвольте!

— Ладно, ладно, — лениво махнул рукой тот. — Продолжайте ломать комедию. Сейчас это уже не имеет никакого значения. Мы с вами не в силах чего-либо изменить. Часы заведены давно и не нами.

— Это возмутительно, наконец! — вскричал с покрасневшим лицом Дьякушев.

— Хорошо. Извините. Забудем об этом, — примирительно взял его за локоть Фишбах. — Милейший Иван Данилович, у меня к вам нижайшая просьба другого характера. А что там в Кремле делается, забудем на время. Извините, если невольно обидел.

— Я, право, не заслужил такого отношения…

— Да, простите. Накопилось, видать, — ещё милее проговорил Фишбах, полуобняв собеседника. — Европа. Здесь всё чувствуешь не так, как в Союзе. Я, конечно, забылся.

— Ну, будет, — остыл и Дьякушев. — А что у вас за проблемы?

— Разве я сказал «проблемы»? — усмехнулся Фишбах. — Никаких проблем. Я с родственником просил бы вас о поддержке нашей инициативы.

— С вашим родственником?

— Ну да. С бывшим мужем Ники мы затеяли одно стоящее дело. Пробуем разместить и открыть в России автомастерские и офисы по продаже и ремонту подержанных европейских автомобилей. Согласитесь, это большая помощь вашим землякам. На чём они, бедолаги, катаются…

— Вопрос непростой, — задумался Дьякушев. — Дело новое. Требует осмысления и необходимых консультаций в столице.

— Это мы решаем сами, милейший Иван Данилович, — усмехнулся Фишбах. — Имеются уже проработки по нескольким крупным областям и даже республикам. А я не забыл и про вас. Всё же нас с вами столько связывает общего.

— Да, да, — Дьякушев переваривал услышанное предложение.

— Несомненно, область от этого немало выиграет.

— Дороги у нас, как говорил Гоголь… — зачем-то не к месту сказал Дьякушев.

— Дураков больше, — оборвал его решительно собеседник. — Не видеть очевидную выгоду — совершеннейшая глупость!

— Нет. Предложение заманчивое… — соглашаясь, закачал головой Дьякушев, не заметив явной издёвки собеседника.

— И наша благодарность будет безграничной, — заверил Фишбах. — Европейские бизнесмены слов на ветер не бросают. Я успел убедиться.

— Если ваша затея, как вы выразились, удастся, благодарны прежде всего будут мои земляки и лично я.

— Так в чём же дело?

— Будем считать, что предварительные переговоры прошли в творческой и удовлетворившей обе стороны обстановке.

— Вот и добренько, — потёр руки Фишбах. — И ещё одна деталька, милейший Иван Данилович.

— Я весь внимание.

— Мы предвидим вероятное сопротивление возможных конкурентов.

— Конкурентов? У нас в области? Откуда?

— Почувствовали уже, милейший Иван Данилович, на опыте других регионов.

— Вот как?

— Дело прибыльное со всех сторон. Однако мы, к сожалению, не Колумбы в этом направлении. В некоторых областях местные мафиози встретили наши начинания в откровенные штыки.

— Даже так!

— Поджоги наших строящихся объектов. А порой и явный террор в отношении наших людей. Есть уже жертвы.

— Такой отпор?

— Я склонен думать, милейший Иван Данилович, что-то подобное происходит и в вашей области.

— Как? Вы сказали, что ещё только начинаете у нас свои дела?

— Я не хотел вас раньше времени волновать, милейший Иван Данилович. Мы считали, что обойдёмся своими средствами и малой кровью.

— Кровью?

— К сожалению. Вы, надеюсь, слышали о покушении в столице на первого заместителя прокурора области Ковшова.

— Тот ворюга, который пытался вырвать у зама портфель, а угодил под электричку?

— В некотором роде.

— А какое отношение имеет Ковшов к вашим проблемам?

— Тогда, когда его пытались сбросить на рельсы, он не имел никакого отношения к нашим делам. Скорее с нашей стороны то была неудачная попытка обещанного реванша. Так сказать, долг за старые грехи.

— Ничего не пойму.

— Тогда погиб известный авторитет одной вашей криминальной группировки. Кажется, по кличке Мазут.

— Нашей?

— Милиция и прокуратура затрясла всех местных бандюганов. Конкретного заказчика по этому покушению не нашли. Но изрядно потрепали многих. Мазут был чужим для нас человеком, но кто-то намеренно внёс путаницу, и в отместку другая банда объявила нам жестокую войну. Это чёрт знает что! Мы предприняли попытки урегулировать отношения. В ответ — ещё более жёсткий террор. Я послал туда людей. Они исчезли.

— Вы говорите страшные вещи. — Дьякушеву явно неприятны были рассказы собеседника. — Не мне их слушать. Если бы не вы… Если бы нас не связывали дружеские отношения…

— У меня бесследно пропало в вашей области двое толковых и верных людей! — отчаянно сверкая глазами даже сквозь затемнённые очки, возмутился Фишбах. — А вы делаете вид, что ничего не понимаете. Что вас это не касается. Две бесценные жизни! И никаких следов!

— А я не желаю вас слушать, Сигизмунд, простите, опять забыл, как вас величать по-новому! — Дьякушев тоже был не в себе. — Вы желаете опять втянуть меня в свои грязные интриги! Как в тот раз. Бедный Куртлебс погиб в тюрьме, а кости его заместителя уже сгнили в могиле. Забыли всё и забылись, с кем разговариваете! Я не пособник вам в ваших грязных делишках! Не равняйте меня со своими уголовниками! Увольте!

Фишбах остановился, помолчал, огляделся. Они были наедине, отделившись от отдыхающих в тенистом уголке аллеи.

— Меня теперь величают Йозеф Модестович Фишбах, если позволите, — тихо, но жёстко сказал он. — Но я всё ещё Сигизмунд Парацельз. Парацельз, который никогда не забывает своих друзей и никогда не прощает врагов. А забылись, похоже, вы, милейший Иван Данилович! Забыли, как мы с вами обсуждали судьбы Галицкого и Ковшова? Чувствую, эти несколько лет вы процветали, а мне пришлось хлебнуть за своё легкомыслие.

— О чём вы? — смутился Дьякушев. Конечно, он ничего не забыл, а вспомнив сейчас, почуял себя тяжко, его затошнило.

— Так вот, я извлёк из горьких просчётов уроки. Шрамы не только украшают, но многому учат, — хмуро сказал Фишбах. — Я не забыл беднягу Куртлебса и его заместителя, пустившего якобы себе пулю в лоб. Однако не всё было так. Зама хлопнул Хоббио.

— Как? — не сдержался Дьякушев.

— Его убил тот проказник Хоббио, отбивший у вас Нику. А всё остальное — искусная инсценировка.

— И вы знали об этом?

— А знаете, из какого оружия это было сделано? — вместо ответа зло сощурился Фишбах и, сняв очки, заглянул в глаза Дьякушеву.

— Увольте меня от дурацких загадок!

— Он был большим проказником, этот мальчишка Хоббио, — растягивая удовольствие, проговорил Фишбах. — Я, право, его недооценивал.