Вячеслав Белоусов – Темнее ночь перед рассветом (страница 27)

— Я увижу его?

— Я тоже желаю и нуждаюсь в этой встрече.

Чернов поднялся.

— Ну что, не утомил я вас портретами? — как-то странно взглянул он на Ковшова. — Прошлое вспомнить — что в колодец свалиться, не каждому оттуда выбраться.

— Помотали мне нервы тогда эти братья-двойняшки, а ведь забыл…

— Это горе, свалившееся на вас, так придавило психику. Бывает. Не каждому даётся выбраться и сберечь рассудок. Теряли кого раньше?

— Мать хоронил, отца…

— Тяжело, но это не то, что с сыном стряслось.

— Задавим мразь, а Владька крепкий парень, не подведёт, — сверкнул глазами Лыгин.

— Надеюсь. — Чернов похлопал его по плечу. — Забираю тебя с собой, полковник. Даниле Павловичу надо набраться сил к завтрашнему дню и отдохнуть как следует. Впереди сложные дела.

— Всё ясно, товарищ следователь. — Лыгин понял намёк Чернова. — Не виделись мы с Данилой сто лет…

— Столько и прожить надо, — подал жёсткую ладонь Даниле Чернов. — Да, чуть было не забыл сообщить: звонил Галицкий.

— По поводу?

— Повесился в следственном изоляторе некий Куртлебс.

— Скорее, повесили его, — буркнул Данила.

Когда не вредно не поспать

Настойчивые пожелания Чернова благостных сновидений не сбылись; впрочем, Данила, привыкший всё подвергать глубокому анализу, отнёсся к сему с должным пониманием. Его натура с малолетства не обрела привычки засыпать на новом месте, не промучившись до полуночи. Не питая иллюзий на этот счёт и теперь, он не залёг в постель сразу после ухода гостя — Лыгин в счёт не шёл, — а отправился изучать профессорские апартаменты. От кухни, оборудованной по последнему крику моды и техники, остались приятные впечатления, и Ковшов не отказал себе в удовольствии посидеть с чашкой чая за столиком на двоих в стиле модерн. Просторная гостевая изучена была ранее, так что в ней Данила особенно не задержался, постоял у напольных часов, дождавшись боя и положительно оценив их мягкий, успокаивающий голос, задержался у зеркала, явно предназначенного для женщины, нежели для мужчины. И вообще, всё в квартире подсказывало, что над её убранством колдовала умелая и со вкусом хозяйка.

Но больше всего впечатлений произвёл строгий и настраивающий на соответствующий лад кабинет. Басков ли работал в нём или он предназначался значительному лицу или лицам, заезжающим погостить и останавливающимся у гостеприимного хозяина на короткое время, Данила мог только догадываться, но высокий, с двустворчатыми стеклянными дверцами шкаф, на полках которого аккуратно покоились книги сплошь по юриспруденции, выставлял напоказ особое назначение помещения. Не открывая шкафа, он пробежался по корешкам книг и с горечью убедился, что лёгкой литературки, чтобы расслабить мозги, ему не найти, зато бросились в глаза старинные кожаные переплёты знаменитых трудов Чезаре Ломброзо, Беккариа, отчего лёгкая дрожь нежданного открытия пробежала по спине, и он не удержался, скрипнул дверцами шкафа и буквально выхватил первое сокровище, попавшееся в жадные пальцы. Оказалось оно неизвестной безделушкой некоего А. Дебарроля под названием «Тайна руки»; редкостная по всему вещица о хиромантии была издана в России ещё в 1868 году. «Вот этот фолиант меня точно усыпит, — мелькнула легкомысленная мысль, — мало что состоит он из бреда вымерших динозавров, так придётся ещё поломать голову над старорежимным текстом, так что глаза сами закроются».

Удобнее устроившись в постели и включив ночник, чтобы без особой мороки уснуть, Данила с любопытством открыл первую страницу, и вместе с запахом потёртой кожи и пожелтевшей благородной бумаги на него дыхнули таинственные времена Аристотеля, Демокрита, Нострадамуса и других древних мудрецов. Он зачитался сразу, не затрудняясь текстом, его захватили поучительные рассуждения о тайнах человеческой руки, которая, как оказалось, формой, линиями и знаками на ладони определяла с достаточной достоверностью (по заверениям автора) жизнь человека, его судьбу, характер, душевные индивидуальные качества, наклонности и физические свойства в прошедшем, настоящем и даже в будущем. «Рука есть зеркало человека, в котором обозначена вся его жизнь», — прочитал несколько раз Данила фразу и, задрав подушку повыше, уселся на кровати, задумавшись. Конечно, он читал о хиромантии ещё в студенческие времена, встречались рассуждения и учёные споры и позже в книге известного Юргена Торвальда, цыганки напоминали, не давая забыть, цепляясь на улицах и клянясь «сказать всю правду о том, что было и чем дело кончится». Они-то, наверное, и отшибали порой мелькавшее желание изучить более серьёзную литературу об этом. Да и, как обычно, времени не хватало. В институте о хиромантии как о науке вообще не заикались, взамен её изучались строгие законы логики и материалистической философии. Как-то лихо всё было опрокинуто, а ведь Пушкин, Достоевский, сам Лев Толстой придерживались других взглядов, да и не они одни. Люди, прославившиеся в учёном мире, лауреаты Нобелевской премии, признавались в приверженности хиромантии, не краснея, а, наоборот, пропагандируя…

Данила отложил книжку, часы нежно известили о начале четвёртого часа ночи, но он пропустил мимо ушей любезное их уведомление. Его вдруг захватила другая идея, несомненно, навеянная только что прочитанным. А не заняться ли ему собственным расследованием того, что происходит с первых часов его появления здесь, в столице?! И даже с дней предшествовавших… А почему нет? Он не дилетант, не забыл, с чего начинать… Куи продест[16] — кому выгодно? Вот начало всех начал!

Кому выгодно?

Итак, кому выгодно?.. Ковшов прошёл в кабинет, оглядел рабочий стол профессора. Кресло удобное, но не для тех серьёзных занятий, которым он задумал уделить оставшееся до рассвета время. Развалясь, расслабясь, в нём можно фарисействовать с собеседником о проблемах бытия, рассуждать о событиях мирового масштаба, а ему необходимо, чтобы мозг, окончательно избавившись от сонливой созерцательности, заработал чётко, мощно, чтобы забегала, заметалась по всему организму кровь, помогая процессу мышления. Данила вспомнил про грубоватый жёсткий стул в углу на кухне и поспешил за ним — вот в чём сейчас он нуждался!

Лампа под зелёным абажуром ярко осветила зелёное сукно поверхности стола. Жёсткое, гладкое, как раз пригодное для его целей. Данила с нежностью погладил его ладонью. «Интересно, — мелькнула шаловливая мысль, — почему в таком грозном учреждении, как прокуратура, взят на вооружение именно зелёный цвет? Чекисты прибрали синий, милиция — красный, суд — вообще мрачный, чёрный, а прокуратуре выпал зелёненький, как на светофоре. Ничего другого не досталось?.. Не может быть. В этом серьёзном деле мелочей не должно быть. Фуражки, форма отделаны зелёным сукном, оно же на всех столах в кабинетах прокуроров. Зэки даже песню сложили про зелёного прокурора, но ведь, если переложить с их фени на обычный язык, “зелёный прокурор” означает весну!.. А если копнуть глубже, вспомнить великого Гёте, который произнёс знаменитую фразу: “Зелено вечное дерево жизни!” Можно, конечно, оспорить, строчка поэта звучит в переводе некоторых наших литераторов по-иному: “А древо жизни вечно зеленеет”, — но это уже мелочи. Вот он — ответ на все вопросы: прокурор призван обеспечивать и защищать справедливость, на правилах которой должна строиться вся жизнь человечества!..»

От неожиданного открытия Данила даже повеселел: тешился мальчишечка, казалось бы, детской игрой, а к выводу пришёл достойному. Успокоив себя известным курьёзом мудрецов «гениальное — просто» и досадно хмыкнув над охватившим его ребячеством, он положил перед собой чистый лист бумаги из ящика профессорского стола и решительно разделил его чертой на две равные части. «Что происходило и происходит» — озаглавлена была первая. «Кому выгодно?» — значилось на второй. «Начать, пожалуй, — задумался он, грызя карандаш, — стоит с самого отъезда, но, конечно, ничего не замалчивать, вплоть до самых незначительных мелочей. Детали порой как раз скрывают или, наоборот, выгораживают главное. Допустим, пресловутая затяжка с билетами на самолёт, завершившаяся в конце концов полуторасуточным пребыванием в поезде. Возможно, это просто случайное стечение обстоятельств, ненастная погода и т. п. и т. д., но в результате утрачено время. А чем это могло обернуться? Смертью сына! — От этой мысли он вздрогнул. — Кому выгодно? Конечно, тому, кто не был заинтересован, чтобы в афганском разведчике с обезображенным до неузнаваемости лицом, выдаваемым за некоего сержанта из похоронной команды «груз 200», был опознан Владислав… Заинтересованы в этом как местные бандиты, главарь которых остался неустановленным, так и здешние, столичные. Впрочем, если у следователя Чернова имеются все основания считать эту банду опасной организованной преступной группировкой, специализирующейся на афганских наркотиках, её вполне могут объединять и те и другие с верхушкой в столице. Отсюда, несомненно, орудует своими смертоносными щупальцами преступный спрут. В лице таинственных и беспощадных фигурантов — словно призраки, действуют они во многих государственных сферах, в армии, возможно, в госпиталях и в специальных клиниках, где скончались выжившие разведчики, в прокуратуре…»