Вячеслав Белоусов – Темнее ночь перед рассветом (страница 24)

Лыгин говорил, словно торопился, спешил завершить рассказ, видно, опасался, что заснёт приятель. Однако Ковшов повода не давал, слушал внимательно. Положив голову на скрещенные руки, покоившиеся на столе, он пристально следил за двигающимся по комнате рассказчиком, ловя каждое его слово.

— Не утомил? — вдруг остановился старший советник юстиции, закурил даже, но, словно вспомнив что-то важное, резко смял всю пачку в кулаке, забросил в урну и освежил пересохшее горло глотком минералки.

Ковшов не отреагировал, лишь пристальнее сощурил глаза.

— К вечеру короткими передышками добрались всё же туда, куда ориентировал с плащ-палатки Панкратов. Доковыляли до одинокого на вид заброшенного дувала[13]. Вокруг никого. Командир дал команду близко не подбираться: дух, он как бы на русского ни работал, а всё же дух. Поэтому залегли в камнях в километре отсыпаться до утра; командир, окрепнув до неузнаваемости, словно живой воды хлебнул, вызвался дежурить первым, но ничего не случилось и ночь прошла спокойно. «Переждём ещё немного, — скомандовал Панкратов, — утром оклемаемся, силы восстановим, боекомплект в порядок приведём, заодно убедимся, что бородатые собаки, которые нас преследовали, окончательно оставили свою затею. Исключим всякую случайность, а то расслабимся у бабая, а сволота нежданно-негаданно нагрянет».

Так, настороже, просидели в камнях, пока снова не завечерело. Когда, перекрестившись, Панкратов собирался отдать команду бойцам готовиться к манёвру и перебежками по одному подбираться ближе к дувалу, подполз постовой, кстати, твой сын, Данила, старший сержант, и, тыча в бок бэка[14], поднял тревогу: «Бородатые у бабая!»

И действительно, в дувале собирался народ воинственного вида. Выхватил командир бинокль, долго разглядывал происходящее, словно глазам своим не верил, и заматюгался изощрённее отпетого ямщика, хотя не слыл большим любителем мата: «Свадьбу затеял бабай, вилы ему в печёнку! Подарки принимает, сволочь продажная!»

Из мешка, принесённого с поклонами, гости к его ногам вываливали кровоточащие головы наших солдат!.. Это значило, что раненых специально готовили к свадьбе, как дорогой подарок, и в жертву принесли совсем недавно.

«Ножами ночью всех перерезать, и башки на колы, чтобы свои же их видели!» — столпились разведчики вокруг командира. Разными были угрозы, и удержать бойцов, казалось, не мог никто…

Ковшов, не подымаясь на ноги, налил стакан коньяку и выпил до дна, запрокинув голову и не закусывая.

— Пробрало? — кинулся к нему Лыгин и затряс за плечи. — Пробрало наконец! Слышал про такие дикости? Вот она — война Афганская! Наши пацаны тоже там паиньками не были; разведчики, знаешь, какими способами выбивали секретные сведения у врага? Не знаешь, а я тебе скажу! Пленными набивали вертушку, подымались над скалами и сбрасывали по одному вниз, пока кто-нибудь не заговорит от страха! Но уши и носы не резали, глаза не выкалывали, головы не рубили!..

— Кто из твоих там погиб? — прошептал Данила.

— У меня?

— У тебя, у тебя! — в сердцах закричал Ковшов.

— Да они все мои дети! Пацаны же в основном гибли… Их жгли в кострах эти поганые исламисты! В месиво превращали их тела, подрывая на минах! Офицеров тоже не жалели, но тех живыми в плен старались брать. За них большие деньги начальство моджахедам платило…

— Рассказываешь так, будто был там.

— Побывал… Насмотрелся всего, — вздёрнул голову Лыгин, и свинец стыл в его глазах вместе с проступившей влагой; опрокинул он коньяк из бутылки, что Данила ещё в руках держал, и отошёл к тёмному окну, уставясь в одну точку.

Постоял, помолчал, развернулся резко и рубанул рукой воздух:

— В общем, как решили разведчики, так и сделали. Ворвались к веселящимся и постреляли всю свадьбу, не пощадив никого. Были предложения старлея Конотопкина живым бабая-двурушника в штаб доставить, но непреклонен был командир; сам допросил злодея, сам приговорил его, сам же распорядился и его жизнью, пустив пулю в лоб. Обшарив дом бабая, наткнулись на передатчик, скумекали, как вызвать вертушку, а когда та подоспела, дувал со всех сторон огнём обложили, чтобы и пепел исчадья адова свирепый афганец на землю не обронил. Когда взвился огонь, один из задержавшихся разведчиков приволок Панкратову два крепких полиэтиленовых мешка с серым порошком. «Опий. Сильнейший наркотик, — сразу определил старлей. — Мешок килограммов на двадцать пять — тридцать потянет. Где нашёл?» «Под постелью своих жён бабай их прятал, — усмехнулся тот. — Там таких мешков с десяток, а то и поболее. Ухватил, что мог». «Да мы же, ребятки, на серьёзную банду, занимающуюся трафиком наркотиков, наткнулись! — вытаращил глаза старлей. — Они, может, по всему миру этим ядом торговлю ведут! Немедленно придать всю эту заразу огню, и уносим ноги!» «Нет! — не согласился Панкратов. — Всё, что сумеем вытащить из огня, забираем с собой! В штабе решат, что делать и как действовать. Нарвались мы, бойцы, на щупальца гигантского наркоспрута. А это дело не наше. Этим должны заниматься органы поважнее армейской разведки».

Лыгин прервался, чтобы закурить, но вспомнил, что выбросил пачку, сплюнул с досадой и продолжал:

— Принялись таскать мешки, но поздно спохватились. Удалось вынести из огня мешков семь-восемь, и обрушились стены. Так наркотик попал в военную часть…

Смолк Лыгин оттого, что обратил внимание на Данилу, который подозрительно помалкивал и вроде как не двигался, уронив голову на руки. Нагнувшись, он попытался отыскать глаза приятеля, но они были плотно закрыты, а сам он тихо посапывал носом.

— Сморил тебя, дружище, мой рассказ, и виноваты во всём нынешние мытарства. Спи, родной, завтра день легче не будет, да и последующие тоже, пока не развяжется этот чёртов афганский узел…

А поутру они проснулись

Данила открыл глаза от шума в ванной и весёлого пения. «Сашок вчера здорово меня ухайдакал, а сам хоть бы что, песни распевает, жеребец неугомонный!» — поморщился он, приводя в порядок диван, с которого только что поднялся, и шагнул к распахнутому окну. Вдохнул полной грудью свежий воздух, проводил взглядом отлетавшее от гостиницы скоростное такси, и, к своему удивлению, не почувствовал ни вчерашней усталости, ни ожидаемой нагрузки от выпитого. «Плохим пойлом здесь не угощают, — усмехнулся Ковшов, — кажется, голова легче стала и просветлело в мозгу».

— …Так пусть теперь женатый огорчится. — Безмятежный голос приятеля подымал настроение. — Он своей свободой нам заплатит. Он или дурак, или не знает, что такое женщина в кровати…

Лыгин свою Аньку похоронил пять лет назад. Жизнерадостная и весёлая, ему под стать, она и умерла легко, сгорев за несколько месяцев — тяжёлая форма рака, выявленная слишком поздно. А может, Анна знала всё, но скрывала, как делают мужественные, сильно любящие женщины, молчала, радуясь последним дням жизни, не желая пугать и мучить мужа. Любила она Сашка до ужаса, в этом Данила не раз убеждался, любуясь на них, когда приезжал в столицу по делам и обязательно оставался у друзей на короткие деньки — никаких гостиниц Анна не признавала. А как она готовила! Данила проглотил слюну. Очаровашка, золотая рукодельница, как он называл свою, и та сравниться с ней не могла, только в рыбных блюдах не уступала… «Да… — помрачнел Данила. — Не услышу я больше серебряного Анькиного смеха, будто колокольчик нас будил по утрам, когда Сашок с женой гостили в короткие летние отпуска…» После её смерти Лыгин так и не женился. Он и не искал замены: всё время занимала служба; приезжал в их городок порыбачить редко, больше виделись они теперь в Москве.

Данила сделал несколько физических упражнений, чтобы разогнать кровь и отогнать грустные мысли, под конец зачудил — встал вниз головой на руки посредине комнаты и запрыгал по полу.

— Это что ж ты творишь, бродяга? — Сашок в трусах и с полотенцем на плечах застыл на пороге ванной. — Раньше времени нас покинуть собрался? После вчерашнего даже спортсмены так не экспериментируют. А ты подумал, на кого оставишь свои проблемы, кто их расхлёбывать станет?! Я сейчас же Галицкому звоню!

— Ну и брехло ты, Сашок. — Данила возвратил тело в нормальное положение. — Занял душ на два часа, песняки распеваешь, небось, без коньячка-то не обошёлся?

Он протиснулся в ванную, оттолкнув хохотавшего приятеля.

— С утра не употребляю — золотое правило. — Лыгин принялся одеваться. — Сейчас завтрак принесут. Ты дверь не закрывай, я тебе ночные новости расскажу.

— Это какие же? Я всё помню, что ты рассказывал.

— А храпел кто?

— Ну, это когда ты замолчал. Слышал я, как ты меня будить собирался.

— И как Очаровашка звонила, тоже слышал?

— Нет. Этого не слышал! — чуть не выскочил из-под душа Данила. — Как там она? Как Танюшка?

— Да ты мойся, мойся, у меня глотка лужёная, мне шум воды не помеха, я Ниагарский водопад перекрикивал.

— Вот трепло!

— Ты сейчас без трусов ко мне выпрыгнешь, — подошёл ближе Лыгин, — но не боись, не поскользнёшься, я поймаю.

— Хватит дурить! Что с ними?

— Собралась твоя хранительница семейного очага сюда к нам, в столицу.

— Проболтался?

— Ничего подобного. Наоборот, я её успокоил: с сыном лучше, сделали операцию, поправляется от ранений, нет сомнений, что скоро встанет на ноги.