Вячеслав Белоусов – Тайны расстрельного приговора (страница 14)
— Погоди, Матвеич, — заупрямился секретарь, — как так нет Рудольфа? Я же с ним по телефону разговаривал? Приказал быть на месте, нас ждать.
— Не могу знать, Александрыч, — твердил своё тот, — наше дело маленькое. Нам велено — мы сполним. Что приказано, всё готово. Стол накрыт. Банька натоплена, вас дожидается.
— Я же сказал, что буду к одиннадцати, — секретарь глянул на ручные часы, — двенадцатый час уже…
— Значит, скоро будет, — успокоил его рыбак.
Сгладила назревавший конфликт повариха. Она подхватила под руку Карагулькина, как-то по-особому заглянула ему в глаза, и тот затанцевал за ней, словно под гипнозом. Вольдушев, давясь сигаретой, замыкал процессию.
По шаткому настилу они добрались к рыбнице. На палубе Карагулькин успокоился, сбросил пиджак на руки Матвеичу, тот бережно передал одежду Валентину, и пиджак был унесён, как драгоценность.
— Не приходилось общаться с народом вот так, по-простецки, Лёвушка? — усаживаясь с видом аристократа в услужливо подставленное Валентином плетёное кресло, ухмыльнулся Карагулькин.
— Да брось дурака валять! Есть хочется, — оборвал его Вольдушев. — И выпить не мешало бы.
— Не спеши, дружище. Здесь свои правила, свой, так сказать, ритуал.
— Бывал я у рыбаков… И уху ел. Ничего особенного. Как говорят, рыба слаще, когда водки больше.
— К натурализму сводишь, Лёва. Зря. Ловцы — народ особый. Они, как дети. У них душа бархатная и чуткая. Тут Мане[3] нужен, чтобы запечатлеть их естественную человеческую суть! Ловцы это!.. — Карагулькин сделал большие глаза и развёл в стороны руки, не находя слов.
— А рыбачки? — съязвил Вольдушев. — Живописца вспомнил! Чего ты его приплёл? С какой стати?
— Люблю я природу, Лёвушка, — осклабился Карагулькин, — чтобы всё естественное, прямо от самого корня. Гляжу, забрало и тебя, брат. Вон ты как на повариху-то зыркал. А говорил, не надо баб?
— Кончай, народ собирается.
К ним осторожно приближался Валентин, явно не желая мешать разговору. Карагулькин поманил его пальцем.
— Сделай милость, дружище, — секретарь подмигнул по-свойски, — помоги Льву Андреевичу раздеться, а то он запарился. Да принеси нам что-нибудь лёгонького для разминки.
— Приказано показать вам судно, — смутился тот, принимая от Вольдушева пиджак.
— Ничего, дружок. Делай, что я сказал. А кораблик ваш я Льву Андреевичу сам покажу.
Не прошло и двух минут, как появился столик с подносом и второе плетёное кресло. На подносе темнели запотевшие бутылки пива и светлели графинчик с рюмочками и стаканами. Вольдушев не успел раскрыть рта от удивления, Карагулькин опередил его:
— Мой вкус здесь знают. А водка без пива, сам понимаешь… Ну, поехали!
Они выпили и откинулись на спинки кресел, наслаждаясь.
— Ты что же? — вернулся первым на землю Вольдушев. — К самому Астахину меня привёз?
— А что Астахин? Рыбак, как все, — беспечно махнул рукой Карагулькин.
— Разве? — наливая пива в стакан и сделав глоток, продолжал Вольдушев. — Чурбанова, я знаю, он принимал со всем штабом управления милиции. Сувениры готовил, когда провожали Щёлокова… «Кавиар» у него, слышал я, высшего качества!
— Разговорился ты, Лёва! Ну, принимал он и Чурбанова, и Щёлокова!.. И всех примет, когда прикажем! Что тебе Астахин?.. Сегодня он, а завтра другой. Я вот разберусь, почему он нас не встретил! Зазнался Рудольф. Зажрался. Баб меняет, как перчатки. Одна забеременела, вторую притащил. Спортсмены какие-то бегают! Я же его предупреждал, чтобы не менял людей! Не притаскивал чужаков! Какого чёрта!..
— Не соскучились? — удивительно чистый голосок, словно колокольчик, перебил возмущённую речь Карагулькина.
Это повариха с подносом фруктов спешила к гостям.
— Спасибо, Викочка, — поцеловал ей руку Карагулькин.
Исполнено это было впечатляюще, и Вольдушев позавидовал: он так бы не смог, тренируйся хоть десяток лет.
— Викочка, что-то вы нас забыли, — кокетничал между тем секретарь. — С шефом вашим отдельный разговор, а Матвеич куда запропастился? Вы бы нас не оставляли.
— Я у плиты дежурю. Накормить, напоить… А Матвеич?.. Да вот и он.
Действительно, от кормы рыбницы к гостям торжественно шествовала необычная процессия. Впереди вышагивал, не сменив рыбацкой хламиды, улыбающийся Матвеич. Два полуголых мальца лет шестнадцати следом несли здоровенного живого осетра с жёлтым брюхом. Курносый красавец ещё дёргался от возмущения, что его вытащили на свет божий из воды, но рядом страховал носильщиков вёрткий Валентин. Вольдушев даже подскочил в кресле от неожиданности; Карагулькин, привыкший к подобным зрелищам, оставался бесстрастным. Матвеич скомандовал, и носильщики послушно замерли, как древние рабы с палантином. Рыбак торжественно оглядел гостей, принял от Валентина сверкнувший на солнце тесак, наклонился над осетром и коротким движением распахал брюхо от башки до махалки. Чёрным жемчугом вывалилась икра. Валентин подал рыбаку банку с солью. Тот набрал горсть, густо посолил икру и кивнул поварихе. Та вручила ему две краюхи свежеиспечённого хлеба, издававшего неповторимый аромат. Пробрало наконец и Карагулькина, у него заблестели глаза.
— С приездом вас, желанные гости! — торжественно рявкнул Матвеич, выплёскивая содержимое графинчика в два стакана и бережно вручая их Карагулькину и обомлевшему Вольдушеву. — Примите от чистого сердца!
Вольдушев растерялся, не знал, как поступить, но Карагулькин подмигнул ему и первым лихо осушил стакан. Матвеич уже держал наготове ломоть хлеба, щедро намазанный свежей икрой. Секретарь вонзил острые зубы в кусок, мигом разделался с ним и замер от восторга, но Матвеич держал уже новый ломоть не меньшего размера. Вольдушев ел медленно, растягивая удовольствие, облизывая губы, а, забывшись, вместе с ними и пальцы, на которые попадали аппетитные крупные икринки. Есть икру ему, конечно, приходилось. И не раз. И в ресторанах на званых юбилеях, и в дружеское застолье, и на официальных приемах, а также у рыбацких костров. Но не в таком количестве!.. И не таким своеобразным образом!.. Подумать только, из брюха тут же разделанного осетра! Он захмелел от выпитого, разомлел и, обнимая Матвеича, целуя Карагулькина, начал рассказывать, как в детстве брала его матушка в походы на городские базары, гудевшие восточной пестротой, татарским и армянским людом, невиданными сладостями, полосатыми арбузами и солнечными дынями. Среди торговых палаток, лавок и рядов, прямо на улице толстощёкие бабы в разноцветных косынках и белых передниках крикливо заманивали покупателей, предлагая испробовать икры и рыбных копчёностей. Тут же в бадьях плескалась всевозможная живая рыба: от жирных пучеглазых сазанов до зеркальных карпов и золотых карасей. Икра выглядывала из деревянных двухпудовых бочек. Торчали деревянные ковши и расписные ложки, этими причиндалами торговки потчевали наперебой икрой фланирующую публику. Каждая расхваливала свой товар, стараясь перекричать соседку.
Рассказывая, Вольдушев преобразился, стал необыкновенно весел, порой громко хохотал, а когда вспомнил, как из корзины няньки Зиночки, по обыкновению следовавшей за матушкой и принимавшей от той покупки: то куру к обеду, то мёд и сметану к завтраку, выпрыгнул сазан и чуть не убежал по мостовой, рассмешил всех. Сазана ловила вся публика и только в руках бородатого дворника желтобрюхий беглец угомонился.
Матвеич с раскрытым ртом внимал Вольдушеву, кивал головой и некстати вставлял своё, горюя и покачивая головой, что переводится крупная рыба, а осетровая — в особенности, в сети всё мелочь прёт, которую прежде не сдавали на рыбзаводы, считая сорной — щука да лещ.
Карагулькин, никого не слушая, откровенно заигрывал с поварихой:
— Все мы, Викочка, не ангелы, хотя высоко сидим. Достаётся нашему брату. Порой мотор так прижмёт, что без скорой помощи не справиться. Хорошо, что рядом такое существо окажется, как ты.
Повариха сочувственно улыбалась, но выскальзывала из жадных его рук, пряталась за спину Матвеича. Тот косолапо раскачивался, увлечённый своими воспоминаниями.
— Принимайте мои глубочайшие извинения, Михаил Александрович! — перебил вдруг всех густой сочный бас, и Астахин в неизменных белых брюках и «ленинградке», в солнцезащитных очках бросился обнимать секретаря. — Рад, очень рад, что вы нас посетили!
— Вижу, как рад, — укоризненно поднялся навстречу Карагулькин. — Гости в дом, а хозяина Митькой звали?
— Какие вы гости, Михаил Александрович? — смеялся тот. — Вы самые настоящие хозяева на этой грешной земле. Вот и Лев Андреевич с вами! Двойная радость!
Вольдушев, с опорожненной рюмкой и сигаретой, полез целоваться.
— Счастлив принимать вас в наших краях, Лев Андреевич, — обеими руками любезно пожал его ладонь Астахин. — Примите мои извинения, что заставил ждать. Не по своей воле. Не по своей, Михаил Александрович, искренне извиняюсь. Мы люди подневольные.
Астахин успевал поворачиваться то к одному гостю, то к другому.
— Директор держал? — возмутился Карагулькин. — Сказал бы Степанычу, что я у тебя.
— Да нет, не Степаныч, — Астахин повёл гостей в каюту. — Куда ему. Повыше люди нашлись, повлиятельней…
— Это кто же выше нас? — удивился Карагулькин. — Чего мелешь? Что за люди?
— Да шучу я, шучу, Михаил Александрович. Выше вас народа не может быть, — смутился Астахин и шепнул по-свойски Карагулькину, наклонившись к уху: — Расскажу всё потом честь по чести.