Вячеслав Белоусов – По следу Каина (страница 42)
– А дети?
– Коллекционер детей в списке не упоминал, но думаю, Юрий Михайлович и их не забыл.
– Почему коллекционер? Список Семиножкину достался от…
– Липовым список оказался. С вашей болезнью забыл я заключение почерковедческой экспертизы показать.
– Да что ты говоришь!
– Извиняюсь. Закрутился со всеми этими напастями, – я подал Федонину заключение. – Вот ответы графологов на наши вопросы. Список в действительности выполнен рукой самого Семиножкина, искусственным путём ему придан затёртый потрёпанный вид. Особого умения при желании не требуется.
– Вот те раз! – возмутился он, изучая бумаги. – Чего же он добивался?
– Полагаю, вы сами только что достаточно внятно высказались по этому поводу.
– Я?.. Да, да, – смутился он. – Конечно. Но тогда кто?..
Истрепались нервы у Федонина за последние несколько суток, никогда на него столько неприятностей враз не сваливалось, а утеря списка совсем выбила его из колеи, жалким он выглядел и потерянным, но меня самого тоже только что не трясло.
– Хотелось бы иметь ясность на этот счёт, – буркнул я. – Одна надежда на Юрия Михайловича. Он, правда, пока молчит, но показалось мне, умчался так, только пятки сверкали.
– Да, да… – грустно моргнул глазами Федонин. – Если он что-то учует…
– Разрешите? – тихо отворилась дверь, и в кабинет заглянула старушка в знакомом платочке.
– Входите, входите, – даже привстал Федонин и в лице переменился. – Какими судьбами, Ивелина Терентьевна?
– Вот, сама пожаловала, – старушка не задержалась у порога, юркнула к столу с обычным проворством и прямо на кучу бумаг, словно и, не замечая их, торжественно возложила двумя руками объёмный свёрток. – Принимай, батюшка, как обещала. Внучок меня останавливал, мол, занят ты, но прости, невтерпёж.
– Это что же такое? – Федонин разглядывал свёрток, как великую ценность, боясь к нему прикоснуться. – Подозреваю, дела давно забытых лет?
– Почему же забытых? А обещала что? – старушка ко мне обернулась, призывая в свидетели. – Мово Константина Мефодиевича завещание. Здесь всё им прописано. За что выслан был из города, где мытарился, как дорожка назад нас привела. Там про многих знатных людей и…
– Да я же у вас про архиепископа Митрофана интересовался. Про крест его, тот, о котором разговор был.
– А ты читай, батюшка, – старушка пододвинула свёрток старшему следователю, словно осерчав, сама принялась разворачивать газеты, которыми было упаковано содержимое. – Никому не доверилась, хотя были желающие. Сама всё схоронила после смерти мученика нашего Константина Мефодиевича. Там у него всё прописано. И про крест тот.
Вдвоём они бережно распаковали свёрток. В нём оказалось несколько пухлых пронумерованных общих тетрадей с надписями на обложках, пачка свёрнутых пополам пожелтевших от времени газет под названием «Коммунист», стопка старых конвертов, перевязанных тесёмкой, фотокарточки в плотном большом чёрном пакете и прочая разность, среди которой бросались в глаза облигации всевозможных тиражей, кургузый плакатик, напоминающий то ли стенгазету-молнию, то ли сатирический листок революционных времён в стиле Маяковского с пузатым безобразным попом, спасавшимся бегством от разъярённой толпы и надписью: «Мы на зависть всем буржуям…» Тут же ютились перетянутые резинкой купюры давно вышедших из обихода денег разномастного достоинства и кучка самодельных конвертиков в форме треугольников, один из которых старушка взяла в руки, смущённо повертела в руках и, поднеся к повлажневшим глазам, улыбнулась одними губами:
– А это ему мои голубки.
– Ваши письма? – догадался Федонин.
Старушка, совсем смутившись, кивнула.
– Зачем же. Не надо их, Ивелина Терентьевна, – начал я собирать треугольники в руку. – Это ваши личные, сугубо семейные, так сказать, вопросы, к делу они никакого отношения не имеют…
– Как! – старушка отстранила мою руку с конвертами. – Как не имеют? Ты что говоришь мне, сынок? Аркадий Ильич ими зачитывался.
– Какой Аркадий Ильич?
– Это не тот богослов, про которого ты мне рассказывала, но адресок забыла? – подал голос и Федонин.
– Тот, батюшка, тот. Курнецов Аркадий Ильич. Я и адресок его нашла. Очень мудрый человек. Мне твердил, наоборот, что передают они, как это… – она запнулась на мгновение, – запах?.. Нет, дух тогдашней жизни. Во, какое слово выдумал!
– Дух эпохи, – неуверенно подсказал я, всё же сунувшись опять за конвертами.
Но старушка перехватила мою руку, смерила недовольным посуровевшим взглядом и на Федонина обернулась:
– Вы уж, батюшка, сами читайте, если надобность имеется. А нет, оставьте в сторонке, я опосля вместе со всем заберу.
– Это прокурор следственного отдела, – кивнул на меня Федонин. – Я вас знакомил прошлый раз. Вы, Ивелина Терентьевна, не глядите, что молод и ершист, ему наш главный прокурор поважней дела доверяет.
– Мой Сашок-то постарше будет, – снова смерила меня, будто оценивая недоверчивым взглядом, старушка. – Доверяет, говоришь?
– Как же.
– Не понять им нас.
– Пустое, – Федонин мне подмигнул, а старушке прямо заулыбался как родственной душе. – А не отведать нам чайку, Ивелина Терентьевна? Вы мне про Курнецова этого?.. То да сё, у нас есть о чём поговорить.
– А что же, – успокоилась та, вздохнула, словно сделала большое дело и присела к столу, распустив платок на груди и руки на колени сложив. – С хорошими людьми можно. Я уж сегодня находилась, а в двух местах побывать бы ещё надо. Но успеется.
Приготовив им чай, подав чашки и отказавшись сам, я, собрав свёрток со стола, направился к себе, но голос старого лиса заставил меня остановиться.
– Ты бы присел, Данила Павлович, – напомнил он мне будто невзначай. – Не помешает нам? – он глянул на старушку, а мне пальчиком повёл в сторону. – Вон за тем столиком в уголке и поместишься. Пробежишься быстренько по тетрадочкам, пока мы чаёвничать будем. А захочешь, и тебе нальём. Опять же вдруг вопросик какой, чтобы не бегать, не возвращаться.
– Пущай, – смирилась та, заверения Федонина по поводу моего положения при прокуроре области на неё, вероятно, очень даже подействовали. – Пущай сидит, читает, ему на пользу. А вопросики какие задаст, что же, ответим.
Моим мнением, конечно, эта парочка не интересовалась.
Но я особенно не переживал, я углубился в тетради, а они принялись за чай, заводя разговор, который меня меньше всего интересовал: старушку, как всех гостей старшего следователя, беспокоило самочувствие рыбок в аквариуме, поэтому скоро я увлёкся содержанием тетрадок и забылся.
Автор, человек надо сказать довольно малограмотный, но занятный, оказался не способным на лукавство, а искренность, согласитесь, всегда подкупает, я с головой погрузился в его трагическую историю, забыл про всё и очухался, когда Федонин, по всей вероятности, повторно позвал меня.
– Собирается наша гостья, – начал прощаться он со старушкой. – Как у тебя, Данила Павлович? Усваиваешь мемуары?
– На мемуары как раз это не тянет, – буркнул я, ещё там, весь в двадцатых-тридцатых годах. – Скорее дневник. Но для нас это двойная ценность. Каждое событие обозначено датой. Представляете, двадцать седьмой год!
– Как же, сынок? – встряла старушка и глазами зырк на меня, будто пронзительными свёрлышками. – На тридцатых годках Константин Мефодиевич только первую тетрадочку заканчивал. Их, несчастных, как раз осудили в сентябре двадцать девятого, а уж весной отправили всех в ссылку. В Сибирь. У меня только тогда от сердца-то немножко отлегло. Я ведь молилась Спасителю, ночей не спала. А днём ревела. Грозились им расстрелом. И было ли за что? За мысли. За думы, что не соглашались церковь самозванцам, обновленцам тем отдавать. А в газетках чего только не писали! Чем только не стращали!..
Эти причитания грозили разразиться рыданием, но как-то оборвались сами по себе, старушка смолкла на минуту, судорожно глотнула воздух, будто вдруг задохнувшись; я схватился за стакан, бросившись к графину с водой, но она ручкой качнула:
– Извергами их называли! Врагами заклятыми!
Голос её стих до шёпота, а сама она голову опустила, вспоминая, горько покачала головой:
– Смертью пугали. Вот, поглядите, – и она ткнулась в свёрток, вытянула из бумаг пожелтевший, готовый рассыпаться листок газеты.
– «Коммунист» за октябрь двадцать девятого года, – разобрал Федонин, щурясь. – Что здесь? А, вот. Митинг с требованием смертной казни. – Он поднёс газетку ближе к глазам. – Смотри-ка! Один из участников, погоди!.. Потребовал чего?.. Потребовал усекновения главы, – с трудом он прочитал почти по слогам. – Это что за феодализм? Это что такое? У-сек-но-ве-ние?..
И нас оглядел, округлив глаза:
– Что-то религиозное?.. Это потому, что они священники?..
Старушка подавленно молчала.
– Ну да, – буркнул я. – Отсечение головы. Чего тут непонятного? Такого наказания и в Уголовном кодексе никогда не было. Но разве вы не читали ничего про те времена? Толпа… От трагедии до смешного…
– Стыдно за писак! – чертыхнулся Федонин.
– Если б только за них! Они писали, что слышали и видели. Ивелина Терентьевна вот по этому поводу уже выразилась. Как вы сказали? Дух эпохи?
– Ты сказал, сынок. Сам, – вздохнула старушка.
– Ох-хо-хо! – покачал головой Федонин.
– Весной тридцатого года объявили об отправке в Коми, – старушка продолжала так и не поднимая головы, – а потом и мне разрешили выехать в Усть-Цыльму. К ним, в Ижму сразу не пустили. Я в другой деревеньке, в нескольких верстах, нашла пристанище у бабки Дарьи. Она одна куковала, а я, молоденькая, как раз ей в помощь. Так и жили вдвоём, редко, но отпускали Константина Мефодиевича, а с отцом Дмитрием так и не свиделись. Он уже заболел тяжело.