Вячеслав Белоусов – По следу Каина (страница 39)

Здесь не принимали даже воры. Сунулся было за одним, прямо на вокзале его опытным взглядом приметив, тот долго петлял, заметив слежку, и он, отвыкнув, зазевался, оказался в ловушке, потом пришлось кровить кулаки, отбиваясь от насевшей своры карманников. Побитый, но живой, сдружился у пивнушки с таким же бомжом, и тот за бутылку пива приютил его на кладбище, где он и нашёл временное пристанище. Но правильно говорят, нет ничего постоянного, нежели временное.

Огромным ростом, немереной силой и зычным голосом, если разозлить, приглянулся он местным могильщикам и закрепился в их печальной артели, дав обещание к алкоголю без надобности и сверх меры не притрагиваться, не халтурить и в работе. Других условий не имелось, а с этими он справлялся без натуги, благо по их, неведомо кем установленному обычаю, в воскресенье к вечеру обносили каждого копателя могил и похоронщика бутылкой водки: хошь пей, расслабляйся от тяжёлой недели, насмотревшись на горе и слёзы, хошь прячь на чёрный день до лучшего случая. Но таких, чтобы прятали, не находилось, наоборот, не хватало; братва садилась за общий стол тут же в землянке, где ютились, и начинался гульбан. Однако дисциплину держали, знали – в понедельник работы более всего, почему-то хоронили в тот день чаще обычного. Князеву на первых порах бутылки не хватало; принимая хмель, он тут же вспоминал Анюту на своих руках, её истерзанное в родильных муках тело и враз взрывалось всё внутри, рука сама тянулась к стакану и до тех пор не останавливалась, пока сам он не валился мертвецки пьяным на пол.

Так и сгинул бы Князев, потерявший веру в лучшее, надежду на какие-либо радужные перемены в своей жизни, если бы не неожиданная встреча.

Как-то уже под вечер, закончив с очередными похоронами, двинулись с братвой к себе в землянку, услышал он за спиной неуверенный оклик. Не слышал он ничего подобного уже лет тридцать, забыл, когда последний раз его так называли. В годы беспризорного детства подростком прилипла к нему та кличка, и вот теперь он её услышал, сначала и не догадался, что к нему обращена, но начал оглядываться, всматриваясь в людей, оставшихся подле свежей могилы. По лицам, по глазам пробежался, не нашёл знакомого.

– Щука! – позвал уже тише, но уверенней интеллигент в шляпе с поднятым воротником тёмного до пят двубортного пальто.

Князев впился в незнакомца встревоженными и удивлёнными глазами; медвежатником значился среди своих, величали его Князем, мало, даже из самых доверенных слышали про детскую кличку, но зная, не осмеливались её произносить. Незнакомец же не испытывал ни тревоги, ни боязни, впрочем, не проявлял и особой радости. Вид независимый и надменный, руки в карманах пальто, смуглое с тонкими чертами лицо притягивало пронзительными чёрными глазами. И трубка изогнутая турецкая в зубах, знакомая до боли.

Князев скосил глаза на окружение незнакомца. Те не обращали на него никакого внимания, кроме женщины, совсем девочки – иранки или турчанки со сросшимися бровями; вся в чёрном, она жалась к незнакомцу, а он прижимал её бережно за талию, будто пряча от злого взгляда могильщика. Нет, эта малютка не будила в нём никаких воспоминаний.

Кличку, которой стыдился, Князев заслужил ещё среди шпаны за исключительную худобу, высокий рост и страшную способность драться, кусая врагов своими острыми мелкими зубами. Свирепея в стычках, он наводил ужас на противников, вгрызаясь зубами в шеи, лица, руки и ноги, не щадя и не останавливаясь, прокусывал схваченную конечность, нос или ухо насквозь. Таким отпором отучил последних настырных обзывать его позорным прозвищем, а уж потом, завоевав новое – Князь, гордился и так же неистово отстаивал, пока научился искусству настоящего вора-медвежатника. После этого драться и защищать имя не было необходимости, слава сама впереди него катилась и гнула головы самым заносчивым уркам.

Этот дерзкий незнакомец, назвав его поганой кличкой, дал понять, что знал и помнил Князева в пору бесприютного воровского детства, и чем больше теперь они всматривались друг в друга, тем больше сами менялись: незнакомец будто вырастал на глазах и грузнел лицом; вынув трубку изо рта, он криво усмехался. Князев мрачнел, сникал и наливался злобой от сознания, что так и не разгадал насмешника.

– Щукой тебя кликали, это точно, а вот имени настоящего, убей, вспомнить не могу, – подошёл тот ближе без опаски, но руки не протянул.

– Матвей Спиридонович, – переминаясь с ноги на ногу, едва сдерживался Князев, вцепившись обеими руками в лопату.

– Так с той поры и копаешь? – не то упрекнул, не то напомнил незнакомец и чуть приподнял край шляпы, небрежным жестом. – Не нашёл архиереев крест?

Князева словно по голове чем ударили, он вздрогнул, переменился в лице и отшатнулся: последней фразы хватило, чтобы сознание пробудилось, и он пробормотал, не веря своим глазам:

– Викентий Игнатьевич?

– Узнал, наконец, атаман, – хмыкнул тот, покривив губы.

Глава VI

Тогда, жарким летом 1919 года, их свели лицом к лицу загадочные и странные обстоятельства.

Грозу мелких торгашей и городских лавочников четырнадцатилетнего атамана воровской шайки Щуку в очередной раз задержала милиция, теперь уже всерьёз и с поличным. В глубоком расстройстве и беспредельной тоске коротал он время в камере, дожидаясь своей участи, но привели его однажды не к начальнику сыскарей, ненасытно любопытному до его хлопотных похождений, а к одетому в кожу с пугающей кобурой у пояса немногословному человеку, и тот, дёрнув козлиной бородкой и нагнув голову, словно пытаясь его забодать, предложил такое, отчего у отчаявшегося воришки закружилась голова; не мог он сообразить, плакать от свалившегося счастья, или смеяться над идиотской шуткой, настолько не тянуло это на серьёзное дело.

За обещанную свободу человек, назвавшийся Викентием Игнатьевичем, требовал пустяк. Щука, правда, никогда ничем подобным не занимался, хотя о гробокопателях – особой касте воров был наслышан; гнусней даже убийц не считали. Ему и его дружкам как раз и предлагалось ими стать: в двух верстах от города подле монастыря следовало отыскать тайную могилу и распотрошить её. Выполнить всё скрытно, главное – ночью и держать язык за зубами под угрозой крупных неприятностей, а после ноги в руки и прочь из этих мест, чтоб только ветер за ушами. Это устраивало атамана, тем более, рассудил он, что не ради собственной корысти и наживы предстояло творить бесчестие, работа понадобилась чужому дяде, а уж кто рекомендовал, о том не спрашивал. Впрочем, и выбирать не приходилось. Щука, взяв с собой двух надёжных помощников покрепче и молчаливей, занялся подготовкой.

Сложность задачи усугублялась тем, что местонахождение могилы было неизвестно и самим монахам. Попытка выяснить путём расспросов грозила бы неизбежным и непоправимым провалом. Дзикановский подсказал организовать ночное наблюдение вокруг монастыря и, выследив крадущихся к могиле, установить место. А охотники покойника навестить среди некоторых лиц имелись, о них чекист твёрдо знал и даже Щуке про них намекнул.

– Из попов покойник-то? – спросил атаман, не сдержавшись.

– Враг, – буркнул, сверкнув глазами, чекист. – Заклятый враг советской власти.

– За оградой только самоубийц хоронят, – невесело похвастал своей осведомлённостью атаман, не унимаясь. – Что же он натворил?

– Слышал про Сергея Мироновича Кирова? – прищурился чекист.

– Как не знать!

– Его хотел отравить.

– Один?

– Банда у них. Около сотни взяли.

– Что-то не слышно было среди наших… А кто главарь?

– Умерь пыл-то, – пригасил чекист прыткого беспризорника.

Но у того терпения молчать хватило ненадолго.

– А найдём да вытащим, что с ним делать?

– Не забегай наперёд, скучно будет.

– Ищите небось чего?

– Сообразителен ты не по годам, атаман, – дёрнул бородкой чекист, не то шутил, не то всерьёз удивлялся. – Смотри, чтоб не жалеть.

– Без особой надобности покойников не тревожат, – смутился тот и перекрестился.

– Ты верующий, что ли? – хмыкнул чекист.

– У нас без этого фарта не жди, – подмигнул атаман. – А насчёт причины я интересуюсь, чтобы не упустить чего.

– Найдёшь могилу, тогда скажу, что дальше делать, – смерил его тяжёлым взглядом чекист и за ухо себя подёргал. – А я уж сам побеспокоюсь, чтоб ничего не упустить.

– Я не за себя, – поправился Щука, – за своих. Им доверяй – не доверяй, а без глаза не обойтись. Знать бы, что искать, командир?

– Ты своё делай, атаман. А я вовремя подскажу, если что, – хмыкнул тот.

В первую же засаду выдалась ночка неспокойная. Желающих остановиться, найти приют, ночлег, какую-нибудь пищу в монастыре тянулось до позднего времени; нищих, бродяг и побирушек, калек, убогих и бездомных хватало; никого со двора не гнали. Лишь те, кого дожидалась воровская стража, притаясь в укромных местах, не появлялись до утренней зорьки. И из самого монастыря не нашлось желающих побродить возле стен, поискать, погоревать на загадочной могиле, если таковая и имелась. К середине второй недели Щука, встречавшийся с чекистом ежедневно в городе, задиристо посетовал:

– Не попутали с монастырём? Этот – Покрово-Болдинский, я монахов пытал. Может, нам другой нужен?

– Ты бы поменьше языком трепался! – зло оборвал его Дзикановский. – Связался я с вами! Поменьше дрыхали бы по ночам с братвой. Не проспали часом гостей?