Вячеслав Белоусов – Плаха да колокола (страница 95)
— Учусь, учусь, — будто не слышал обидных упрёков, пододвинулся к старшему товарищу Звонарёв-Сыч. — Набираюсь ума-разума, но ты понимать должен, Модестушка, нелёгкое это занятие.
— Не тяжелей того, чем ты в молодости занимался, — зло отбрил учитель. — Одна разница — в наименовании профессий, а средства и цель те же — объегорить клиента да очистить его карманы, голову задурив.
— Это вы про себя так?
— Юродствуй, сатана! Не обижусь. И я далеко от тебя не ушёл, как с мантией судьи расстался, — допивая кружку, мотнул тот головой, а в глазах стыла тоска, да и хмель начал одолевать сознание. — Не выиграли бы мы дело, если б не подсуетился я, не подмазал кого следовало…
Звонарёв-Сыч пугливо оглянулся.
— Ну? Чего замолчал? Ни за что бы не выиграли!
Две их персоны в строгих столичных одеждах заметно выделялись среди прочей пёстрой публики. На них давно поглядывали, некоторые даже тыча пальцами, откровенно перешёптываясь. На судебном процессе народа перебывало много, их узнавали.
Подскочил снова официант, но уже другой, понахальнее:
— Чего изволите-с, господа-товарищи? Может, покрепче что? Или свеженького пивка ещё по кружечке? У нас селёдочка, севрюжка холодная в малосоле?..
— От вашей селёдки я весь провонял, — сердито хмыкнул Звонарёв-Сыч. — Вернусь в Москву, Дарья Ивановна дверь не откроет, погонит назад муженька выветриваться.
— Нет уж, дружок мой закадычный, — прихлопнул его по плечу старший товарищ, а официанту подмигнул, поманив: — Принеси-ка, голубчик, на этот вот стол графинчик сполна! Что-то душа моя запросила, затосковала. И севрюжку тащи, да поболее. Только картошечки горячей к ней не забудь, чтоб парок над ней подымался. Понял меня?
— Может, пора нам в гостиницу? — забеспокоился сразу Звонарёв-Сыч, заёрзал на стуле. — Поздно уже, Модест Петрович. Засиделись мы, а у меня билет на завтра заказан. Вроде договаривались уезжать?..
— Кто договаривался? Врёшь, Аркашка! И не трясись! — строго осадил его товарищ. — Сегодня я расплачиваюсь, бес с тобой. Сейчас у нас серьёзный разговор только начнётся. Много я тебе хотел сказать, да всё не о том трепались.
— Что такое? — встрепенулся ученик, ещё тревожнее в учителя всмотрелся.
Товарища своего он изучил вдоль и поперёк; горазд был тот на всякие причуды, велеречив и высокого о себе мнения; кроме всего прочего, поволочиться за приглянувшейся юбчонкой был готов, все дела забросив, или запить на неделю-две, если удачу явную проморгал в судебном процессе…
— Не едем мы никуда из этого гадюшника! — брякнул учитель и выставил на ученика оба немигающих чёрных глаза, словно заклиная. — От билета откажись, если заказан.
— Нет! Как же так? А Дарья Ивановна? Я и телеграмму дал!
— Не говорил я тебе до поры до времени про договорчик, что заключил ещё в столице с одной дамочкой. А гонорар большой, обоим нам за глаза и сверху!
Ученик явно не слушал, он обмяк за столом в полном расстройстве. Наконец рот его полуоткрылся, и он с трудом залепетал:
— А я сижу, догадываюсь… как в воду глядел. То-то ночью плохо спал, сон приснился… Будто юбка тебя поманила, Модестушка! — всплеснул руками, схватился за голову, только не плача, так велика была боль в его глазах. — Не выбраться теперь нам отсюда!
— Не психуй, дурак! — пристукнул кулаком по столу старший. — Не понял ты ничего, Аркашка! Я в полном разумении. Разлей-ка нам по рюмашкам и слушай внимательно, что скажу.
Подлетел, будто ждал команды, официант, расставил принесённое на стол и, уши навострив, снова застыл в ожидании, но Кобылко-Сребрянский погнал его от стола.
— И где глаза мои были? — ругал себя и причитал Звонарёв-Сыч. — И о чём думал? Вроде и выпили всего ничего, а когда развезло тебя, не уследил. Быть беде…
— Молчи и слушай! — прикрикнул тот строже и опрокинул водку в необъятный рот. — Большое дело намечается здесь к рассмотрению. Такого масштаба, что попадём мы с тобой в герои великие, даже его и не выиграв.
— Загадками говоришь, Модестушка, — покачивал головой, словно больной, его товарищ, недоверие не покидало его. — Ни о каком деле я слыхом не слыхивал, хотя, лишь приехал сюда, в канцелярии всё разнюхал, со всеми перезнакомился.
— Не там нюхал, дурачок. Секретное то дело, да и нет его ещё в суде. В прокуратуре оно с обвинительным заключением. Обсуждается начальством.
— Ну?.. Чего ж за него балакать, раз оно и не назначено.
— А то, что собираются на это дело, как мухи на мёд, наши московские засранцы! Слыхал про Оцупа да Комодова? Гришку Аствацурова не забыл? Все эти асы столичных адвокатур сюда слетаются. Наняли их уже жёны да родственники будущих подсудимых. А подсудимые — не простые люди. На высоких должностях сидели. Рыбным делом правили-вертели, куда хотели. Вот на взятках все и погорели. Гнойником великим назвал это дело сам товарищ Сталин!
— Да что ты говоришь, Модестушка?! Сам!.. Сам Иосиф Виссарионович прослышал!
— Слушай и внимай, Аркашка! Мой клиент, дамочка та, она оказалась женой попавшегося рыбопромышленника, такое мне рассказала, что ой-ой-ой! — Опорожнил вторую рюмку тот. — Сказывает, послал Сталин сюда своего писаку, известного журналиста Мишку Кольцова репортажи с процесса писать. Московские издательства публиковать будут. Тут такой шум подымется! На всю страну прогремим! А кроме того, авторитет себе скуём.
— Заработать бы удалось…
— Дурачок! О чём думаешь? Деньги на голову сами валятся. Я уже свой куш отхватил с той дамочки.
— Со мной-то как, Модест Петрович?
— Сколько подсудимых намедни в рулетку с судьбой играло?
— Что?
— Сколько в нашем деле их было?
— Двадцать два голубчика.
— А по тому делу в шесть раз больше уже арестовано. Их в «Белом лебеде» набито больше той вонючей селёдки, которую ты за всё время здесь с пивом съел.
— Не может быть?!
— От нэпманши, что договор со мной заключила, деньгами за версту прёт! Не зря все они за столичными адвокатами кинулись. Местным веры нет. Так что и твоя помощь понадобится. Возьмём на двоих ещё человек пять-шесть, у них же интересы разные — препонов для защиты по закону никаких.
— Как я вам благодарен, Модест Петрович! — поднял и свою рюмку Звонарёв-Сыч, не сводя умилённых глаз с благодетеля. — Только вот закавыка, сколько же нам жить здесь придётся, процесса дожидаючи? Спустим всё заработанное…
— Я без дела сидеть не собираюсь. И тебе не позволю, — протянул учитель своему ученику газетку. — Прочитай-ка на последнем листе объявление.
Тот схватил листок. «Коммунист» — гласило название. Далее большими буквами следовало:
— Ты не с той стороны начал. Вишь, как быстро строчат писаки, — отобрал газету из рук растерявшегося приятеля Кобылко-Сребрянский, перевернул листок и сунул другой стороной: — Вот здесь глянь.
Там, куда он указал, значилось:
— Уразумел, мой друг? — зорко и величаво глянул учитель на ученика.
— Значит, прежних адвокатов допущено не будет, а всё нам достанется? — на лету ухватил тот.
— Уйма денег! — подвёл черту учитель и, опорожнив очередную рюмку, жадно принялся за севрюжку с картофелем. — За такие дела с клиентов будем вдвое, втрое дороже брать. Пересмотр же! Им это грозит большими неприятностями. Как я всё просчитал?
— Гениально! — подскочил со стула от избытка чувств ученик. — Укатим, Модест Петрович, с тех чахлых апартаментов, где проживать пришлось? Я таракана ночью поймал на постели…
— У них тут «Счастливая подкова» славится, плавучий ресторанчик и уютная гостиница для избранных, — небрежно кивнул Кобылко-Сребрянский. — Туда и вели перевезти наши вещи. Мы здесь ещё развернёмся!..
По звонку Отрезкова следователь Громозадов отзывался докладывать приговор суда на Глазкина. Замечаний начальства не вызвал, то было пустой формальностью, хотя подначивали Козлов с Борисовым, что причитается с Демида за такой вызов, ибо есть это вид на будущее, ожидает его повышение в должности. Так что упаковывал чемодан Громозадов с надеждой и радостью — быть ему теперь старшим следователем, ро́вней этим двум асам!
Засобирались и Козлов с Борисовым. У обоих расследуемые дела приобрели завершающий вариант, требовалось согласовать главную позицию — соединять ли их в единое производство, кто тогда станет руководителем, а кому оставаться в помощниках и, следовательно, тянуть лямку — рубить хвосты[79], устранять недостатки, писать обвинительное заключение — рутина нудная и муторная.
Козлов места не находил, веселился, хотя особо виду не подавал, предчувствовал: ему Берздин будет благоволить — на днях начал давать показания Пётр Солдатов, считай, дело в шляпе, остальные его подопечные давно признались, единственное беспокоило — не желал Солдатов собственноручно явку с повинной писать. Воротил физиономию, обросшую густой бородой, крякал, как селезень: