Вячеслав Белоусов – Плаха да колокола (страница 58)
— Журналист знакомый, считай, полдня на Стрелке возле нас крутился. Репортаж готовил в газету о героических буднях театра на речных баррикадах.
— Где? — поморщился, словно от зубной боли, Странников. — Не можешь ты без трескотни и словоблудия.
— На обваловке, конечно, — смутился Задов. — Ты что, совсем от шуток отвык? Что тебя раздражает?
— Не до шуток мне.
— Так поделись!
— Придёт время.
— Ну смотри… — Задов обиженно отвернулся, смолк, но надолго его не хватило. — Про митинг журналист и рассказал. Завидовал всё, что не его послали. А завтра прочтёшь в «Коммунисте» материал и о нас. Самсоныча даже фотографировали!
— Получше-то никого не нашли?
— А что? — беззаботно захохотал артист. — Театр, известно, начинается с вешалки, а на берегу Самсоныч с его ростом у нас за главного смотрящего. Голову как жираф за вал выставит — опасную волну за версту упреждает.
— Ты за этим примчался ко мне ночью? — не выдержав, нервно поднялся из-за стола Странников.
— Да что ты, Василий! — бросился к нему приятель. — Успокойся. Вот, смотри и радуйся! Выпросил последний номер у того журналиста.
— Что ж тебя прохватило? — не глядя, потянулся за газетой секретарь. — Кроме приказов нашей чрезвычайной тройки да решений губисполкома в «Коммунисте», сейчас ничего не публикуют.
— Врать не стану, — интригуя, усмехнулся Задов. — На второй странице, да и на третьей — сплошь про наводнение и ваши документы, но ты глянь на первую! Узнаёшь?
Странников так и впился глазами в газетный лист.
«Дружеский шарж» — было написано над небольшим рисунком. Он впечатлял.
Сердитый мужик с грубоватым злым лицом вышагивал по пустынному берегу реки, косясь на подступающую воду и далёкие недоступные мачты двух судёнышек у самого горизонта. Ветер дул ему навстречу, мешая ступать, валил. Но герой не сдавался. В сапогах и пиджаке с взъерошенными волосами на голове, он здорово был похож на него самого, вчера ещё, даже сегодня утром вышагивающего вот так же подле моторной лодки, которую долго не могли завести и тащили волоком, словно бурлаки.
Художник не забыл его привычки — засунул правую руку в карман брюк, в левую вставил короткую курительную трубку и украсил отворот воротника на пиджаке тёмным, стало быть, красным флажком.
«Обход передовых позиций», — поясняла подпись под рисунком, и, чтобы совсем никто не сомневался, здесь же буквами помельче уточнялось: «Пред. губ. чрезвыч. тройки по борьбе с наводнением тов. Странников».
— Сгною, сволочь! — выругался он, и в ярости скомкав газету, швырнул под ноги.
— Ты что?! Это же шарж! — вскричал Задов. — Дружеский! И как раз в тему.
— Что ты мелешь, балбес?! Не понял ничего? Это они против меня кампанию затеяли! Ну Прассук, ну гнида! А ведь в редакторы я его сосватал, Арестов против был, а я настоял. Своим считал. Вот где выявляются скрытые враги! Сотру в порошок!
— Да погоди, Василий Петрович! — побледнел и сам Задов. — Не горячись. Нет в этом шарже никакого подвоха. Наоборот. Ты приглядись, подумай.
Он поднял с пола скомканную газету, разгладил её на столе, ткнул пальцем:
— Был в Третьяковке?
— При чём здесь картинная галерея?
— Видел там полотно одного известного художника? Кажется, Бенуа… или Серова?.. Не помню.
— Что ты мне хреновину городишь?!
— Император Пётр Великий вышагивает по берегу бушующей Невы. Перед ним все ниц падают, кланяются… Вспомнил?
— Видел — не видел! Ты дело говори!
— Пётр Великий с картины на тебя похож в этом рисунке. Словно зверь дикий! Но именно такой не позволил разбушевавшейся реке затопить Питер-град. В этом весь смысл картины.
— Ну? — начав догадываться, остановился в замешательстве Странников.
— Вот художник тебя таким же и изобразил. Одного! На берегу ревущей Волги! Вид такой, что замрёт стихия под твоими ногами!
— Мелешь фантазии, лицедей несчастный! — помолчав, хмыкнул секретарь, но в глазах исчез гнев, мелькнуло сомнение. — Не исправить твой язык, трепло.
— Это ж каждому понятно! — оживился и сразу с напором запротестовал артист, протянул ему газету: — Ты взгляни ещё раз, Василий Петрович! Трубку-то сталинскую художник в твою руку вложил! Дураку ясно!
Странников покривил, покривил и совсем поджал губы в раздумье.
— А ведь неслучайно! — наступал, гнул своё Задов. — Пришпандорил он её в самом центральном месте! Чтоб по глазам каждому и шарахала!
— Ты так думаешь? — выхватил снова газетку секретарь, внимательно начал разглядывать, изучать каждую деталь рисунка, задумался, бережно положил на стол, вдруг его осенило, вновь схватил газету в руки, завертел. — А подписи автора-то нет… Кто художник?
Задов пожал плечами.
— Трусоват. Ждёт моей реакции. Как оценю, — отбросил газету секретарь и тяжело опустился на стул. — А знаешь, Гриш, облепила меня эта сволочь троцкистская со всех сторон, никак с ними не разделаюсь. Не знаю и на кого думать. Жене вон записку подбросили. Приехал, а её дома нет, и письмо злобное — подаю, мол, на развод, ты мне всю жизнь испортил.
— Ну, нашёл над чем горевать, — стал успокаивать приятеля артист. — Я твою Марию досконально изучил. Первый раз, что ли, выкидывает такие номера? Помирю я вас.
— Успокоил…
— Я с ней встречусь. Переговорю и вмиг всё улажу.
— На этот раз не удастся. Она мне все грехи вспомнила. Да ещё болезнь неприличную у себя обнаружила. Изругалась, что я наградил, и умчалась к родителям. Теперь её не достать. Уральская она.
— Детки были, не укатила бы.
— Да кто ж виноват? С молодости не могла.
— А может, и к лучшему, а?.. Подумай, Василий Петрович? Не найдём тебе молодушку, что ли? Ты у нас красавец! В Москву вот переведут, меня с собой не забудешь, там и подберём! Какую-нибудь Веру Холодную, а?..
— Начались все беды с Таскаева, помнишь, доклад тот чёртов? — горевал секретарь уже о другом. — Будь он трижды проклят! Таскаева я давно выпер, но то, что не он первая спица в колесе — это очевидно, спланирована была вражеская вылазка. А кто?.. Я и на Мейнца, и на Распятова грешил. Наблюдал и за этим забулдыгой в интеллигентном пенсне…
— Трубкиным? — съёжился Задов.
— Против него мысли рождались. Давал повод. Он что угорь, в руки не взять, а за спиной такие сети плетёт да сплетни распускает! Одно слово — паук! Но твёрдых доказательств нет!..
— Зря ты на Трубкина, — заикнулся Задов. — Выпивоха — да, но чтобы против тебя копать, против секретаря губкома пойти!..
— Сука! — с горькой уверенностью махнул рукой Странников и кивнул приятелю на шкафчик: — Неси. Шут с ними со всеми. Завтра рано вставать, но выпьем по одной, не выдерживает нервная система. Рвётся по швам. Где бы сил взять да пережить это проклятое наводнение! В Камызяке, говорят, народ давно на лодках плавает, догадались хоть скот на бугры отогнать.
— Переживём! — бросился исполнять приказ Задов, в несколько мгновений расставил на столе бутылку со стаканами. — Закусить у тебя нечего, пусто в шкафчике.
— Пропало, что было. Ариадна Яковлевна насчёт этого строга, всё выбросила, пока плавал.
Задов, словно торопясь, наполнил стаканы.
— Не много? — засомневался Странников. — Покатались мы по Волге-матушке да по её притокам, поработали и погуляли славно. Я народ крепкий подобрал, голова раскалывалась, боялся за себя, как бы сердечко не отказало.
— Рано об этом думать, — чокнулся с ним Задов и, не дожидаясь, залпом осушил стакан, рукавом утёрся.
— На обваловке научился? — прищурился секретарь. — Раньше так лихо не опрокидывал.
— Там сухой закон. — Задов вскочил, подбежал к шкафчику, выхватил оттуда поблёскивающую от жира здоровенную воблину, луковицу и головку чеснока. — А я краем глаза махалку приметил, но сразу не сообразил. Привык у тебя к колбасе с сырком да разносолам… Живём, брат!
Странников осторожно отпил лишь половину из стакана, поставил на стол, покачал головой:
— Нет. На тебя порадуюсь, потолкуем, а мне, извини, больше нельзя.
— Чего? — задиристо хмыкнул артист. — Ослаб в путешествиях, командир?
Секретарь посмотрел на него печальным взглядом без зависти и без былой весёлости:
— Изменился ты, Гриша.
— Да брось!
— Вот что труд с человеком делает, если в чрезвычайной обстановке. Выворачивает настоящее нутро. А не пью я по той причине, что, поцапавшись с Трубкиным на митинге, на утро к себе его пригласил. Выпотрошить хочу до кишок. Отчёт потребую да делишки тёмные ему припомню.