VUS HAAR – Космология сикхизма (страница 7)

В это же время в Панджабе процветали сельскохозяйственные общины, которые были относительно независимы от центральной власти. Эти общины были самоуправляемыми, они имели свои традиции и обычаи, и они были открыты к новым идеям, если эти идеи соответствовали их образу жизни. Именно в таких общинах и нашёл Нанак своих первых последователей — не в городах, не при дворах, а в деревнях, среди земледельцев, ремесленников и торговцев, которые устали от религиозных распрей и искали простую веру.

Но самое главное, что отличало это время, — это кризис языка. Санскрит, язык индуистских текстов, был мёртвым для большинства населения. Персидский, язык исламской администрации, был чужд индуистам. Арабский, язык Корана, был доступен только образованным мусульманам. Людям нужен был язык, на котором они могли бы говорить о Боге без посредников. И такой язык существовал — это был язык Панджаба, живой язык, на котором говорили в деревнях и в городах, на котором торговали и любили, на котором рождались и умирали. Нанак использовал этот язык для своих гимнов, и это сделало его учение доступным для всех. Каждое слово его песен было понятно простому крестьянину, который пахал поле под палящим солнцем. И этот крестьянин мог запеть вслед за Нанаком, не задумываясь о смысле, потому что смысл был в самой мелодии, в самом ритме, в самой интонации.

Так на рубеже эпох, между двумя великими традициями — индуизмом, который уходил вглубь веков, и исламом, который наступал с запада, — возникло пространство, в котором могло родиться нечто новое. И это новое не было ни индуизмом, ни исламом, ни их механической смесью. Это была новая синтеза — живое течение, которое впитало в себя лучшие элементы обеих традиций и отбросило то, что разделяло людей. Это течение называлось сикхизм.

Но сикхизм не возник в одночасье. Он рождался постепенно, в течение многих десятилетий, в сердце человека, который прошёл путь от простого сборщика налогов до великого учителя. И этот путь был путём искания. Нанак искал Бога в индуистских храмах и мусульманских мечетях, в лесах и в горах, в городах и в деревнях. Он искал Его в гимнах и в молитвах, в тишине и в разговорах. И когда он нашёл Его, он понял, что Бог не был потерян — он был просто скрыт за множеством имён и образов. Бог не был ни индуистским, ни мусульманским — Он был просто Богом. И этот Бог был доступен каждому, кто готов был открыть своё сердце.

Теперь, когда мы стоим на этом рубеже, между древностью и новым временем, между двумя реками, которые несли свои воды в разные моря, мы видим, как рождается новая космология. Это космология, в которой нет места кастам и обрядам, но есть место для всех. Это космология, в которой небо не разделено на индуистские и мусульманские сферы — оно едино, как едино всё сущее. И эта космология будет развиваться, обрастать новыми смыслами, находить новых последователей, пока не станет тем, чем является сегодня — живой традицией, в которой звёзды поют славу Единому, и этот Единый слышит их пение.

Глава 5. Гуру Нанак — голос, заставивший замолчать богов и заговорить Вселенную

Он родился в ночь, когда Луна, говорят, задержалась на небе дольше обычного, словно желая увидеть, кто появился на свет в деревне Талванди, на берегу реки Рави. Было это в 1469 году, по некоторым подсчётам — в апреле, когда поля Панджаба покрываются золотом цветущей горчицы и ветер приносит запах созревающего урожая. Мальчика назвали Нанак, и это имя было простым, не царственным, не божественным — так звали многих мальчиков в тех местах. Но в этом имени, как позже скажут его последователи, была скрыта тайна: в нём сочетались нанак, что значит «не-нет», отрицание отрицания, указание на то, что Бог есть, но не такой, как мы Его мыслим.

Отец Нанака, Мехта Кальян Чанд, был человеком уважаемым, занимался учётом зерна при местном правителе, ведал амбарами — работа почётная, но не самая прибыльная. Мать, Трипта Дев, была женщиной набожной, и её голос, поющий вечерние молитвы, был первым звуком, который запомнил будущий учитель. Была ещё старшая сестра, Нанаки, которая, по преданию, почувствовала необычность брата раньше других и стала его первой ученицей. Она видела, как маленький Нанак вместо детских игр часами сидит неподвижно, глядя в одну точку, или внезапно начинает говорить о вещах, которые не мог знать по своему возрасту. Эти странности не пугали её — она принимала их как данность, как знак, который позже станет явным для всех.

Согласно традиции, в возрасте около семи лет Нанака отдали в школу, где он должен был учить письмо и счёт. Но учитель, брахман по имени Пандит Гопал Дас, через несколько дней пришёл к отцу с недоумённым лицом. «Твой сын, — сказал он, — не хочет учить то, чему я учу. Он задаёт вопросы, на которые я не могу ответить. Он говорит о Боге так, как будто видел Его. Он пишет не буквы, а стихи. Я не могу его учить — он знает больше меня». Это было первое предвестие того, что мальчик из Талванди станет не просто учеником, а учителем.

Подростком Нанак пас буйволов на берегу Рави, и в этих занятиях не было ничего необычного — все деревенские мальчишки пасли скот. Но один случай изменил всё. Однажды он ушёл к реке и не вернулся до вечера. Когда его нашли, он сидел под деревом, и глаза его светились странным светом, а из уст выходили слова, которые никто не понимал. «Куда ты ходил?» — спросили его. «Я был там, где нет времени», — ответил Нанак. И больше ничего не сказал. Отец решил, что сын просто устал от безделья, и пристроил его к торговому делу — дал ему деньги и отправил в город за покупками. Но по дороге Нанак встретил группу нищих, скитающихся святых, и, не долго думая, отдал им все деньги. «Что ты сделал? — вскричал отец, когда Нанак вернулся с пустыми руками. — Ты разорил семью!» «Я купил им еду, — ответил Нанак спокойно. — Они были голодны. Ты говорил мне, что Бог дал нам деньги, чтобы мы делились. Я поделился». Отец не нашёл слов, чтобы возразить. Но в душе его зрело понимание, что сын — необычный.

В возрасте шестнадцати лет Нанак женился на Сулакшане, девушке из соседней деревни, и у них родилось двое сыновей — Шри Чанд и Лакхми Чанд. Казалось бы, жизнь вошла в обычное русло: муж, отец, кормилец семьи. Но Нанак не мог оставаться на месте. Его душа, как он сам говорил, была подобна птице, которая не знает покоя, пока не найдёт своё гнездо. И он отправился искать это гнездо — не в доме, не в деревне, а за её пределами, туда, где небо встречается с землёй, и эта встреча рождает тайну.

Свою работу он оставил на брата, а сам, надев простую одежду странника, пошёл по дорогам Панджаба. Он шёл не один — с ним был его верный спутник Мардана, мусульманин по происхождению, игравший на ребаке, струнном инструменте, который Нанак любил за его печальный и глубокий звук. И вдвоём они бродили по деревням, по городам, по пустыням и горам, и Нанак пел свои гимны, а Мардана аккомпанировал. Это были не просто песни — это были откровения. Каждая строка несла в себе образ, каждый образ был вопросом, каждый вопрос — ответом. Люди останавливались, слушали, забывали о своих заботах, и в их глазах появлялся тот свет, который зажигается, когда душа прикасается к истине.

Первое великое путешествие, удаси, началось, когда Нанаку было около тридцати лет. Он ушёл на восток — в Бенгалию, в Ассам, в те земли, где реки текут так медленно, что кажется, будто они спят. Там он встретил йогов, которые годами стояли на одной ноге, и аскетов, которые покрывали себя пеплом, и мудрецов, которые могли неделями не есть. Он говорил с ними, он слушал их, он спорил с ними. Но ни один из них не смог дать ему ответ на его главный вопрос: как достичь Бога без посредников? Как увидеть Его в каждой травинке, в каждом камне, в каждом дыхании ветра? И он понял, что путь йогов — это не его путь. Его путь был путём Шабада — Слова, которое рождается в сердце и звучит вовне, объединяя всех, кто слышит.

Второе путешествие привело его на юг — в могучие земли дравидов, где храмы поднимаются к небу, как огромные каменные цветы, и где богов почитают с такой страстью, что их статуи купают в молоке и мёде. Здесь он увидел индуизм во всей его пышности, с его тысячами богов и миллионами ритуалов. Он увидел, как люди приносят жертвы, чтобы умилостивить божеств, и как жрецы извлекают выгоду из этой веры. Он не осудил их — он понял их. Он понял, что за всей этой сложностью стоит одно простое желание: быть услышанным Богом. И он сказал им: «Ваши боги — это лики моего Бога. Но не забывайте, что за всеми ликами есть Единое Лицо. Не теряйте Его в толпе».

Третье путешествие было самым трудным — на запад, в земли ислама. Он пересёк Инд, прошёл через пустыни Белуджистана, достиг Персии, а оттуда — Месопотамии. Он видел Мекку, издалека, как это делали многие паломники, но не вошёл в неё. Вместо этого он остановился в Багдаде, где его увидел суфийский шейх и сказал: «Ты не похож на других индийцев. Ты несешь свет, которого нет в этой земле». Нанак ответил: «Свет — один. Он не принадлежит ни этой земле, ни той. Он просто есть». В Мекке, по преданию, он лёг спать ногами в сторону Каабы, и когда рассерженные люди пришли разбудить его, он сказал им: «Поверните мои ноги туда, где нет Бога. Если вы сможете показать мне такое место, я повернусь». Никто не смог. Потому что Бог, по его слову, был повсюду.