VUS HAAR – Космология христианства (страница 4)
Но вернёмся к небу. Египтяне были одержимы звёздами, но их одержимость была практической: они строили пирамиды по ориентации на полярную звезду, они выравнивали храмы по оси восток-запад, чтобы солнечный свет проникал в святая святых в определённые дни. Их бог Солнца Ра каждую ночь путешествовал по подземному миру в ладье, сражаясь со змеем Апофисом. Эта битва между светом и тьмой, порядком и хаосом, стала архетипом христианской борьбы Христа с сатаной. В Откровении Иоанна сказано: «И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них». Эта космическая битва — отголосок древней египетской и вавилонской мифологии, где боги постоянно защищают мироздание от сил тьмы. Христианство перенесло эту битву в историю и эсхатологию, сделав её реальным событием, а не вечным повторением.
Особое место в египетской космологии занимала Луна. Она была богом Тотом, богом мудрости, письма и магии. Тот измерял время, фиксировал события, записывал судьбы людей. Его животное — ибис, его символ — полумесяц. Христианство, в свою очередь, тоже придало Луне огромное значение, но уже не как божеству, а как символу Церкви, которая сияет отражённым светом Христа. Это сравнение встречается у многих отцов Церкви — от Климента Александрийского до Августина. Луна убывает и прибывает, так и Церковь переживает периоды гонений и процветания, но никогда не исчезает полностью. В средние века это стало общим местом, но истоки такого образа — в египетской и месопотамской традиции, где Луна ассоциировалась с цикличностью и возрождением. Христиане, однако, добавили сюда ещё один слой: непорочное зачатие, рождение Христа от Девы, часто сравнивалось с новой луной, рождающейся из тьмы.
Египетская астрономия была геоцентрической, но иначе, чем греческая. Земля представлялась им коробкой, вытянутой с севера на юг, с небом, лежащим на четырёх столбах, как в библейской традиции. Но их космос был более красочным: над твердью находился водный океан, по которому плыла ладья Ра; под землёй — Дуат, царство мёртвых, разделённое на двенадцать пещер, соответствующих часам ночи. Каждая пещера имела свои ворота, охраняемые змеями и демонами. Христианский ад, описанный в апокалиптической литературе, — это во многом реинтерпретация египетского Дуата, только без надежды на выход, за исключением тех, кого искупил Христос. Важно отметить, что в раннем христианстве ад не был местом вечных мук в том смысле, как позже — он был местом ожидания, где праведники и грешники находились до пришествия Спасителя. Этот мотив «сошествия во ад» — Harrowing of Hell — имеет параллели с египетскими текстами, где бог Осирис нисходит в подземный мир и побеждает смерть.
Но Египет подарил христианству не только мрачные образы. Он подарил им иконографию Богородицы. Египетская богиня Исида, кормящая грудью младенца Гора, стала прообразом множества икон Марии с Младенцем. Хотя церковь никогда не признавала прямого заимствования, археологические находки показывают, что первые христианские общины в Египте использовали этот образ, наполняя его новым содержанием. Исида была богиней неба, звезды, магии; Мария стала Царицей Небесной, облачённой в солнце, с луной под ногами — образ из Откровения (12:1), который, в свою очередь, имеет параллели с египетской богиней Нут, которая простирается над землёй, покрытая звёздами. Космос христианства обрёл в Египте свою чувственность, свою теплоту, свою материнскую защиту, чего не было в строгом иудейском монотеизме.
Астрономические таблицы, составленные египетскими жрецами, были известны и грекам, и римлянам. Птолемей, автор «Альмагеста», жил и работал в Александрии, и его модель мира, хотя и основана на греческой геометрии, опиралась на многовековые наблюдения, восходящие к египетским и вавилонским данным. Когда христианские учёные, такие как Иоанн Филопон или Косма Индикоплов, критиковали Птолемея, они критиковали не только грека, но и тот синкретический космос, который впитал в себя египетский прагматизм. Косма, например, предлагал свою модель Вселенной в форме ковчега, что было прямым антиподом птолемеевой сферы, но при этом он не мог обойтись без египетских образов: его Вселенная была прямоугольной, как египетская коробка, а небосвод опирался на стены, как в древнеегипетских изображениях богини Нут.
Египетские обелиски, стоящие в Риме и Константинополе, стали христианскими символами — их крестили, ставили на них кресты, но они продолжали указывать на солнце, как и тысячи лет назад. Христиане не разрушали эти памятники, они присваивали их, переписывали их язык на свой лад. Александрийская библиотека, хотя и была сожжена, оставила после себя огромное количество знаний, которые христианские богословы использовали в полемике с язычниками. Климент Александрийский и Ориген были глубоко образованными людьми, они читали египетские трактаты, они знали о космологии жрецов, и хотя они отвергали многобожие, они охотно заимствовали идею о том, что Вселенная — это книга, которую надо читать и аллегорически, и буквально. Именно в Александрии родился метод толкования, который позволял видеть за текстом небо, а за небом — Логос.
Что касается планет — египтяне знали те же пять, что и вавилоняне, но называли их по-своему. Они различали планеты от звёзд по их блужданию, но приписывали им божественные свойства. В христианский период планеты потеряли божественный статус, но сохранили символический. Христианский гимн, например, мог сравнивать Венеру с Марией, Юпитер — с Христом, Сатурн — с Отцом. Однако таких систематических отождествлений не было, потому что астрология была под запретом. Тем не менее, в народном благочестии планеты продолжали играть роль — особенно в предсказаниях погоды и урожая, которые были важны для земледельцев.
Египетское влияние на календарь христианства проявилось через коптов. Коптская церковь, одна из древнейших, сохранила свой календарь, основанный на древнеегипетском, но с христианскими праздниками. Этот календарь, в свою очередь, повлиял на эфиопскую церковь, которая отмечает Рождество 7 января по юлианскому стилю, но имеет свои уникальные вычисления. Все эти расхождения — свидетельство того, что христианское время не было унифицировано, оно было многоголосым, и каждый голос нёс в себе память о своих соседях: вавилонских, египетских, греческих, римских.
Ветхозаветный сюжет о десяти казнях египетских — это не только политическая драма, но и космологическая. Тьма, которая покрыла землю Египта на три дня (Исх. 10:22) — это не просто метеорологическое явление, а бой Солнца, символ поражения солнечного бога Ра. Христос, умирая на кресте, тоже погрузил всю землю в тьму на три часа (Мф. 27:45). Этот параллелизм не случаен — евангелист, возможно, намеренно связывал свою историю с исходом, чтобы показать, что новый исход, из рабства греху, подобен старому, но больше. Египетская тьма стала прообразом той космической тьмы, которая предшествует новому творению. В христианской эсхатологии тьма снова появится — «солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звёзды спадут с неба», — но затем воссияет новое солнце.
Удивительно, но египетские храмы, ориентированные по звёздам, стали для христианских миссионеров не просто капищами, а учебниками. Они видели в них искажённое откровение, которое можно исправить. Например, идея о том, что душа после смерти проходит через ряд врат, была переосмыслена в представление о мытарствах — тех двадцати посмертных испытаниях, через которые проходит душа в православной традиции. Хотя это учение оформилось позже, его корни уходят в египетские тексты о путешествии через двенадцать ворот Дуата. Православная иконография Страшного суда включает образы взвешивания, огненной реки, райского сада — всё это имеет древнеегипетские и вавилонские параллели, но собрано в единую картину, которая стала канонической для всего христианского мира.
Египет подарил христианству и один из самых сильных символов — феникса. Птица, которая сжигает себя и возрождается из пепла, стала у отцов Церкви символом воскресения. Климент Римский в Первом послании к коринфянам приводит эту легенду как доказательство того, что Бог может воскресить мёртвых, поскольку даже язычники знают о цикле возрождения. Этот образ прочно вошёл в христианскую поэзию, и сегодня мы встречаем его в гимнах, в иконографии, в литературе. Феникс — это уже не египетский бенну, птица Ра, а христианский символ победы над смертью. Так древнее верование, очищенное, вознеслось в христианское небо.
Вавилонские башни и египетские пирамиды — эти гигантские сооружения, устремлённые к небу, вызывали у христиан смешанные чувства. Они были свидетельством гордыни, но они же были свидетельством человеческого стремления к Богу. Блаженный Августин в «Граде Божием» пишет о том, что языческие народы строили свои башни, чтобы защититься от потопа, но вместо этого умножили свои грехи. Тем не менее, он признаёт, что в их науке есть доля истины, потому что все люди сотворены по образу Божьему и могут познавать мир. Именно это компромиссное отношение позволило христианству не отвергать египетскую астрономию целиком, а брать из неё полезное, отбрасывая идолопоклонство.