Всеволод Вишневский – Ленинград. Дневники военных лет. 2 ноября 1941 года – 31 декабря 1942 года (страница 2)
Воздушная тревога… Разрывы бомб…
Беседуем с осиротевшей семьей…
Опять разрывы.
В Политуправлении встреча с летчиками. Зовут к себе в гости.
Устоять и, передохнув, взяться за зимнюю подготовку!
11 часов. Возвращаемся под звуки «Интернационала» (из радиорупоров) с Васильевского острова – домой.
Луна, облака… Высоко поднялись аэростаты заграждения. На Фонтанке пожар, много битого кирпича… Дымно… Воронки на набережной, воронки у Чернышевского моста. Четыре разрыва бомб! Близко…
В нашем доме вылетели стекла, и весь «уют» – к чертям!
Новая воздушная тревога. Люди идут вниз, а мы идем в наш «дот» – маленькую комнатку без окон, где темно и холодно. Перешли на «новый рубеж»…
Делимся впечатлениями довольно горячего дня. Поставили чайник… Пьем чай (хлеб с маслом – в ограниченном количестве).
Из каких-то домов во время бомбежки пускали красные ракеты: это работают диверсанты.
6 ноября 1941 года.
(138-й день войны.)
Ночь прошла тихо. С утра надо сдать материалы в редакцию «КБФ».
По карточкам – праздничная выдача: пол-литра вина, конфеты.
Поехал к разведчикам. Много интересного рассказал полковник Фрумкин.
Читал у них радиобюллетени. Москва упорно сопротивляется. Последние атаки немцев отбиты. Подходят резервы…
Немцы пишут о провале налетов английской авиации на Германию.
Немцы бросили на центральный Московский фронт до двадцати тысяч танков. Индустрия Германии (по ряду сведений) дает еще по шестьдесят самолетов в день. Это, я думаю, перекрывает их потери, но с кадрами у них все хуже.
Англичане, американцы и шведы пишут о великом сопротивлении СССР и полны уважения к нам.
Мне обещали устроить беседу с пленными немцами. Они многое не рассказывают, обычно ссылаются на
Взяли одного снайпера («кукушка») – истощенный донельзя, не ел трое суток…
Надо допрашивать умно, чтобы пленные не ощущали повышенного интереса к ним…
Временами стрельба. Вчера бомбили центр города. Немцы нам это обещали в листовках. Сегодня, в канун праздника, надо ждать усиленных налетов. Против нас действует теперь эскадрилья «Гинденбург». Это до тридцати «юнкерсов», летчики хорошо одеты и снабжены. Это наши «старые знакомые» по августовским дням 1941 года. Мы им угробили уже много машин и людей, – в частности их командира.
Еду на Каляеву. Воздушные тревоги…
Немцы не смогут помешать нам встретить наш Октябрь!
Речь Сталина…
7 ноября 1941 года.
(139-й день войны.)
Едем на «Полярную звезду» к подводникам.
Ура Октябрю!
Федя Иванцов утопил к празднику сорок тысяч немецкого тоннажа!
Братский прием, по-русски душевно, тепло и ласково. Все – «на товсь[2]»…
Город праздничный, флаги, гуляющие…
Я принимал друзей на Каляевой. На душе хорошо. Пришла открытка от С. К. Родная моя!
Три часа дня. На мотоцикле в город. Опять на «Полярную звезду». Вечером написал оптимистический очерк в «Правду».
Идет эвакуация Ханко.
Читал центральные газеты… Отклики на речь…
Снегопад, тихо.
8 ноября 1941 года.
(140-й день войны.)
Сижу дома. Тихо. Подготовляю дела – их груды.
Еду на мотоцикле в группу. Набережная Красного Флота, 8. Провел совещание: итоги с 29 октября по 8 ноября включительно. Дело идет. Пишем в Политуправление – отчет. Дал ряд указаний товарищам: подтягиваю организационную сторону.
Воздушная тревога (в пятом часу). Грохот… Работаем… Машинистка ушла в убежище. Удар был по центру: на Садовой три бомбы попали в Апраксин двор; пожар на Литейном.
Кончил работу в 6 часов 30 минут вечера, иду пешком через город на Каляеву.
Тихая ночь. Много рассказов о прошлом. Нина Кравец[3] рассказывает о моем отце: «Он был веселым, общительным, любил работу. Всюду успевал: лекции, кино. Поспит после обеда и сейчас же дальше».
В последнее лето перед смертью он уехал в Сухуми, загорел, вернулся весь бронзовый, массивный. Схватил по возвращении воспаление легких и умер.
Батя, батя…
9 ноября 1941 года.
(141-й день войны.)
Москва по радио передала мой октябрьский очерк из «Правды» (7 ноября – о подводниках Балтики).
Едем на «Смольный»[4]. Здесь выделяют добровольцев. На двадцать вакансий – сотни охотников. На «Смольном» на три места – шестьдесят человек. Это люди для прорыва.
Есть сведения, что жмут немцев на Северной дороге. Но они на десятки километров сняли рельсы и шпалы…
Ждут с моря подлодку Иванцова.
Второй день нет телефонной связи с Москвой.
У нас все труднее с бензином. Нужна магистраль! Ранний ледостав осложнил доставку грузов по Ладоге.
…Все это я пишу на концерте, на «Смольном». Концерт[5] ленинградской интеллигенции трогает и волнует. Через час-два нас опять будут бомбить, но классика жива, будет жить. Велики силы народа! Мне только жаль, что темпы современной жизни так давят на наш стиль, на наше сознание. А хотелось бы точно, уверенно, неторопливо описывать все, минуту за минутой: и юмор, и смерти, и все. Я рад тому, что пока цел, остальное – дело судьбы. Слушаю музыку, затаив дыхание.
Едем в отделение «Правды». Скользко. Падаем, но «без потерь»!.. Добрые вести из Москвы: окружена и уничтожена немецкая группировка в полторы дивизии у Калинина. Уничтожена финская группировка на Свири. Идет подготовка Ленинградского фронта. Надо усилить технику…
10 ноября 1941 года.
(142-й день войны.)
Едем в Подплав. Большая беседа с командиром подлодки И. Вишневским. Сделал подробную запись его похода для книги.
Затем в комендатуру города (на постоянную прописку). Помощник коменданта города – заботлив – все сделал в три минуты (можно при желании…).
Иду на набережную Красного Флота, 38. Проверяю дела группы, дежурства, снабжение и пр.
В шесть часов обед в столовой Пубалта. (Суп – вода, немного каши с маленьким кусочком мяса.)
Хлеб срезан до четырехсот граммов (военный паек). Хватит и этого… Понятно…