Всеволод Шмаков – Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности (страница 34)
ДЕТСТВО ОРФЕЯ
(часть первая)
…и этим утром, будто из собственного сна — в сон, мальчик пробудился; заторопился-полетел к порогу…и засмеялся, и огладил рукой зевнувшее рёбрышко двери, и потоптался у порога, — потягиваясь, сверкая.
да! да! но — тс-с… тихо!..
…поверху и вокруг — беспокоя дремлющих в ветвях апрельских младенцев — ухали жаворонки, флейту им! флейту!.. и падали — ливневёя — жаворонки изо всех высот, вытряхивая из земли первые слова встречания. слова — грудами золотошёрстными наполняли корзины, высились из них (сквозь них) — во всё — сияли.
к ближней корзине мальчик подошёл, зачерпнул, умывая лицо; зачерпнул-разбросал-размыл синевы непомерное загустенье; зачерпнул, и, к плечам поднимая, — возрадовался.
…ах! кружа-трепеща — вытянулось жёлтое, корни имеющее и имеющее смысл, но ещё: вытянулось-завизжало жёлтое из-за облаков, о! о!!
но всё это не сейчас, это — потом…
нынче мальчику предстояло быть принцем, быть страхом, пёрышком, эхом, глубиной… но будучи тем или тем — не становиться тем или тем. ну как же, как же можно?! так мальчик решил.
он взял голубую тушь и оковал грядущее круглой рамкой. и проставил зелёной тушью (в нижнем правом уголке) свои инициалы (целый мильён буковок, и каждая — меньше муравьиной усмешки).
кто и в чём мог ему воспрепятствовать, спеленать?
мальчик окунулся в серебро и пошагал, и голос его нежился на ладонях.
: мальчик обернулся голубем, голубем-принцем, ну до чего же народ любил своего принца! каждое его повеление изобличало мудрость и теплоту, каждое прикосновение — надежду и радость.
он учил их, — не поучая, не замечая вовсе своего учительства.
и они — учились, и каждая улыбка от светлых сердец исходящая казалась бесконечной.
: мальчик обернулся скалой, скалой-страхом, всякий, кто приближался к этой скале, — исполнялся страхом перед собственным безобразием (было ли это безобразие сокрыто у днища души или лежало на поверхности зверем привольным — равно устрашало…).
иными уходили (уползали, улетали) оттуда совсем иными.
: и обернулся мальчик тишиной, тишиной-пёрышком…: и обернулся мальчик глубиной, глубиной-эхом…
и — будучи принцем, страхом, перышком, эхом — был глубиной.
удивлялся! вот: зажурчал лепестком половодья по лужайке-ознобу, зреющей второпях… но зачем, зачем? но — возник из озноба стеблем дикого чеснока.
…и сказала лужайка: «кто не озадачился — не возрос, кто не возрос — тем озадачен, отягчён изнеможённо сверх меры… возрасти — не вырасти, подняться — не потерять»…
захохотал мальчик, затрепыхался, обернулся собой, вспомнил: ночь…
«баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придёт серенький волчок и укусит за бочок…»
мальчик лежал, и ему думалось, что колыбельная эта очень странная, треугольная какая-то… да и вообще…
а потом он задумался о волчке: что же ему мама пела…? может быть: «баю-баюшки-баю, я сейчас, сынок, пойду принесу тебе бочок, ты укусишь и — молчок…»…? но тут волчок посмотрел на мальчика укоризненно и печально: ну не стыдно ли тебе? а?
«стыдно, — подумал мальчик, — стыдно-престыдно…» зарылся поглубже в одеяло, показал подушке язык и — уснул.
«…шуршанье мышей и тиканье часов… иному может показаться, что именно эти звуки — те самые, способные заполнить Вселенную (все поры её, каждую ячейку!)…
ну, а может быть, — так оно и есть? по крайней мере спящий — не слыша ни тиканья, ни шуршанья — улавливает это, как что-то дальнее, воистину все наполняющее, плотно-сущностное…
и приходит всенаполняющее вены, обвисая во всём и сквозь всё фоном мнущейся, рвущейся, жалящейся бумаги, и образуются катаклизмы… и образуются нарождения…
когда тикают часы или шуршат мыши — спать не нужно, а нужно немножечко подремать, мечтательно и мыслелётно, не касаясь головой подушки, нужно, подремав, осторожно встать и тихонечко, стараясь совсем не наступать на половицы, подойти к укрытому скатертью столу; скрипнуть, усаживаясь поудобнее, стулом, придвинуть к себе стопку чистой белой бумаги, и — задуматься, замудриться, замереть — улетучиваясь субстанцией неудержимой (неостановимой! да.) к тем пределам, за которыми возвращение уже невозможно, уже не нужно… растаять, и из талых частиц — сложиться по-новому: невообразимо, пронзительно, несказанно.
так не спите же, братья и сестры! грейтесь у очагов и наблюдайте за чайными водорослями в фарфоровой скорлупе, за мельтешеньем теней, сращиванием и чехардой образующих мост!..
вы уже видите мост? так ступайте, ступайте же!
«— любимый мой, — сказала болотная пташка ракитовому кусту, — это всего лишь туман… всего лишь туман… не страшись, любимый!..это всего лишь туман… тёплый туман…»
из лучиков солнца и рос, звёзд и луны, — соткалась полянка малая над верхушками летнего леса, не было травы на этой полянке, не было цветов и бабочек, не было почвы и жучков-червячков. она вращалась, отблёскивалась, развевалась и, будто бы, вбирала в себя неспешное пряное марево, закрепляющее собой четыре стороны света.
и убиенные жизнью, и почившие в мире — равно лежали здесь, рядышком… потопом и благодатью мерцали они в рассеяньи жемчужном, нисхождением и принятьем к сердцу.
и возникла посерёд полянки белая площадь, и вышел на белую площадь белый трубач, и вострубил.
трублением тем — всякое было озарено, вояк озарился и воспылал!., но воспыланья помимо — при звуке последнем появился мальчик.
…он выплыл, минуя сны, сияющей жемчугом рыбой, он выплыл, примиряя явленьем своим всё, что ещё не было примирено, что ещё находилось во вражде и бестолковости перерождений.
он выплыл и оглядел полянку: ах, как она нравится ему! как мила! как уютна!., до чего же здесь пахнет Домом… и дымом Дома… и нежными его стенами…
«ах, как хорошо, что я здесь, — подумал мальчик, — а ведь мог оказаться где-нибудь ещё, где мне не было бы так хорошо, где мне было бы грустно и одиноко».
«как хорошо, что он оказался здесь, — думала полянка. — кто ни на есть, а — здесь… нет, мне не одиноко!..но так уютнышко от ветерка, опавшего из колыхания его волос, впадающего в меня… так тепло от беспечального скольжения его ног… радостно от его дыхания… мне хорошо, мальчик, хорошо! не уходи!»
…он взвился над полянкой, — то ли свечой, то ли сквозняком-ветром…; и опустился, и взвился вновь, это было плясание легчайшее, дрожащее чуть, проникновлённое и всхлёстнутое многосвирельевым взмывом лучей.
вот и солнце взошло, вот и луна взошла, вот разбрызнулись-залепетали росы и звёзды, грозы и полуденное стрекотанье кузнечиков.
изумрудно и бережно улёгся мальчик на полянку, тело-мысли разметал-разнежил. зажмурился, улыбнулся.
в некий тёмный и полный шептанья листвы час девочка поднялась из глубин земли.
потянулась, оправила мятое ситцевое платьишко, приласкала угревшиеся в волосах шарики зёрен и дроглые ниточки корней, приподнялась на цыпочки…
волнительно и влажно отомкнулось перед ней пространство; девочка протянула руки, коснулась его жёсткой дымчатой шевелюры, изумилась:
— какое ты… — прошептала девочка.
пространство мурлыкнуло, пространство разомлело;
зашелестело мирами, заискрилось, и возник отишённый звук, будто б лопнула уздечка на лошадиной морде и, охнув, скатилась в траву
— пойдём, — попросила девочка.
— стоит ли?.. — засомневалось пространство. — тревожно там, зябко…
— пойдём…
и раскинулось перед ней необозримое, осенённое болью… будто бы: вспоротые животы и раздавленные бабочки пляшут согбенно над полями прошедших битв и битв грядущих… будто бы: две разодранные — от целого — половинки сцепились жалейкой струной, артерией нерушимой, — …необозримое, осенённое…
так годы прошли, но — проходя — оставались вместе.
…и металась — и вновь металась — дрожащая пляска, и плечи её колокольчатые опыльцевёли, втемнясь, краской печали.
девочка — мрамор полярный — колени свои преклонила, преклонила лицо: ни расплескаться… ни взмыть…
…побеги, лишённые древа-родителя… рыба, лишённая животворной пучины… небо, лишённое тишины… всё собирают ветра; собирают, слепляют в комочек… в кроху-сердечко. всё собирают ветра, — опускают в ладони, сокрытые в камышах.
девочка кричала, кричала, кричала, кричала: не отверзая рта, не размыкая взгляда… она металась — …она, она, она, она металась — …металась в чащобах, расцветших грудью, в урытвинах, в ржави, во ржи: не поднимаясь с колен, не растворяя мрамор…
но проклюнулся первый листок; не отторгнутый — он разлился сиятельной речью, он коснулся ступней…, затылка… иззяблых внемевших щёк…
и пришло понимание, оно не оставило скови там,
и вслед — ни капельки не сомневаясь, не сминая вовсе проходимого и приветного — пришла надежда.
всколыхнулся, вытормашивая мелодии-завитушки из завлаженных мхов, траур; бормотанье вовне, красная трель каблуков, всколыхнулся, роняя дымы, — расплескался звонками.
это: крылья, исшедшие в шорох из чрева камней: и — касание к голости ног, к окрести пут, к гоготанью сорочьих семейств… царство! папортниковая корона! (торопись! торопись!) сходящий с ума горизонт…
и сказала девочка:
— мне принять, и тепле́ть, и радеть в лепестках, но вот: тороплюсь, тороплюсь! мне заря — прохожденье, и воздвижение — реки, мне страшно, но вот: люблю! и не страшно ничуть.