Всеволод Шмаков – Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности (страница 23)

…Плыли мы долго, быстро. Уплескали от берега километров на пять-шесть; разлеглись на воде, ручки-ножки разбросав, расслабившись. Легонько покачивало.

Не видать было ни берегов, ни прибрежных огней. Только — тёмно-синие — море и небо. Звёзды…

Море ощущалось, как огромный доверчивый ребёнок, добродушный, умиротворённый. Вернулся покой. Вернулось молчание.

…Шёпот… шёпот… шёпот… Отовсюду, повсюду, везде: шёпот… шёпот… шёпот… Море говорило с нами, обращалось к нам, присоединялось к говорливой многонаполненности нашего молчания.

Пространство-шар… Из нас… вокруг-помимо нас… во всём… изо всего… — проступила Сверкающая Нить. Она проступила сердцевиной шара, и была настолько насыщенной, настолько пронзительной в насыщенности своей, что не позволяла шару иметь сферического оконтурья, превращая пространство — в ПРОСТРАНСТВО (в зародыш, распирающий сомкнутый монолит скорлупы).

Море распахнулось. Мы с Мишей пошли не то что бы по дну или по нижним водам, — а по безличинной сущности-изнанке Моря; скользили — радостно, аж дух захватывало! — по его изнанке.

Отсюда открывались тропиночки… Куда угодно! Можно было зашагнуть в любое время, в любой бытийный слой… Во что угодно! Можно было принять любой облик, любое сознание (не теряя ничего своего, будучи собой, но собой — любым)… Я сразу это понял. И вслед за тем — сразу — пришло ощущение званости: нас приглашали.

Я потянулся к приглашению… Но Миша — раскинув напряжённые, дрогнувшие чуть, ладони — опоясал нас облачком, и облачко вынесло — и меня и его — обратно, в синее ночное Море.

— Твоё движение, если бы оно оформилось — начало большой работы, — шепнул мне Черноярцев. — Не сейчас. Сева… Потом… потом…

Мы поплыли к берегу. Подплывая, я разглядел возле места, где мы оставили одежду, тонкую женскую фигурку. Женщина махала нам рукой.

Вылезли. Я с любопытством уставился на ночную гостью. Ошеломляющие, восхитительные глаза! Да и вообще — красавица. То, что она уже не слишком молода, можно было понять только по густой седине в её короткой, но пышной гриве, по лёгкой про́ливи едва заметных тонких морщинок…

Миша познакомил нас. Женщину звали Натой (Натальей), по национальности — якутка. Черноярцев называл её северной принцессой. Она нас что бы искала, а так — взяла и нашла…И очень-очень, обрадовалась этому!

— Ну ладно, детвора, вы тут знакомьтесь, а я… — Миша фыркнул и снова полез в воду.

Мы с Натой с удобством расположились на одеяле. Распаковали свёрток с едой. Миша же между тем резвился как тюлень: выныривал, заныривал (оставаясь минут по пять по шесть под водой) и уходил всё дальше в Море.

— Вот неугомонный старикашка! Всех рыб распугает…

— Он ребёнок, — Ната смеялась; у неё был очень мелодичный, на удивление открытый смех. — Он всегда-всегда ребёнок, даже когда плохо или одиноко.

— Ты давно его знаешь?

— С детства. Он был знаком ещё с моими родителями… и с родителями родителей.

Миша — в резвости и кувырканиях — скрылся за горизонтом. Море тихонько раскачивалось. За нашими спинами шумела — легко, беспечально — листва высокого кустарника.

Я развёл в ямке костёр из плавника, поставил котелок с водой.

Мы с Натой сидели, рядышком, у прозрачно пылающего костра; смотрели в море… в огонь… беседовали.

Выяснилось, что она приехала сюда вытаскивать подругу своей дочери из нехорошей и смутной истории: девочка угодила-увязла в секту: секту потаённую, малоприметную, но — активную, жёсткую.

— Их там используют, как сырьё, — с гневной брезгливостью говорила Ната; глаза её становились белыми, с серебристыми барашками…, — как энергетическое сырьё! Маньяки… Гадость какая!.. Девочку лечить придётся…

— А может — ничего страшного?.. Что за секта-то? Может, просто: заурядная гипноповязка; деньги, секс, рабочая сила..? Там глубокие повреждения редки, привести в себя легко.

— Нет. — Ната придвинулась к костру, глубоко вдохнула дым. — Это шаманы-самоучки. Далеко залезли. Запутались. Теперь им нужно много летучей крови, молодой, здоровой…

Ната с хрустом сжала кулак, и из костра шарахнул огромный язык пламени; шарахнул с такой силой, что опрокинул котелок с чаем на камни.

— Ой… — глаза её сразу стали испуганными и виноватыми. — Прости, Сева. Я сейчас схожу за водой!

— Да сиди ты, есть вода. Вон две бутыли о полутора литрах. — (Шаманам-самоучкам, — подумал я, — теперь даже дурак не позавидует…) — Слушай, Нат, давай лучше я за девочкой схожу? А то ещё набедокуришь… Оглоедов приструнить надо, конечно, но не в порошок же, не в пыль их стирать!..

— Нет. Спасибо. Я сама. — Котелок снова стоял на огне, а северная принцесса успокоилась, затишилась. — Я не буду бедокурить…но точку в этих гадостях поставлю.

— Ты её не слушай, маэстро, — Миша появился откуда-то из-за спины, со стороны обрыва, — обязательно набедокурит. Чихнуть не успеешь!

…А чаепитие между тем вышло славное, душевное. У Наты оказался целый пакет с пирожными и — …дудочка. Она так славно играла!

Девочка оказалась и впрямь довольно измотанной, полувменяемой. Нам с Натой потребовался целый день для истряса всей хмури и пакости. Когда мы соединяли — втроём — круг, я увидел всё, что с девчушкой и ей подобными вытворяли (там действительно бесчинствовали весьма разъевшиеся вампиры, но — вампиры-марионетки. Да! никто из алчущих быть сильным за счёт насилия и агрессии не минует участи раба! Худшего из рабов…), а заодно разглядел, что Ната так-таки и набедокурила. («…Не слушай её, маэстро…» Хм.)

…Когда маэстро и принцесса гуляли в горах, маэстро спросил:

— Что же ты, а?.. Разве так можно?

— Ох, Севочка, не трави душу… Не сдержалась! Миша теперь, когда появится, знаешь как задаст!

— Строг Петрович?

— Не то слово! Он меня уже лет сорок воспитывает-воспитывает…

— И всё, как с ушей дождик, — добавил я.

Но это было неправдой. Я успел узнать Нату: терпение, безоглядно любящее сердце, доброта… Ну, а срывы, — с кем не бывает срывов? особенно когда утыкаешься лицом — с размаха — в подлость и варварство. С кем? Со мной по крайней мере бывает. (Худо только, что от этого подлость и варварство не гаснут, — крепчают. Нельзя опускать меч на то, что нуждается в лечении. Изрубить — не исцелить…Ну его, меч-то… ну его совсем!..Хорошо бы…)

А трёпку Черноярцев учинил знатную. У-ух! Мы с ним даже малость побранились. Ната смотрела, хлопала глазищами и тихонько — отворотись в сторону — хихикала. Очень уж ей было всё это весело!

Через несколько дней я уезжал. Миша ехал вместе со мной в поезде, до Ростова.

Я помнил об ожидающем ударе, о застывшей где-то над самой макушкой, но готовой обрушиться в любой момент лавине-грозе. И всё-таки нетерпеливая радость была сильней: очень уж соскучился по близким мне людям! очень! очень-очень!..Я нашёл за эти месяцы несколько ниточек, способных (если только помогут мне те, кто рядом) всё изменить, высветлить, залечить.

Сидел, улыбался во все щёки.

Миша вернулся от титана с двумя полными кружками кипятка. Я засуетился на предмет заварки.

— А может, без заварки? — Миша плюхнул кружки на столик.

— Зачем же без заварки, если есть заварка? Вот ещё фокусы!

Миша наставительно сказал:

— Когда поэты улыбаются, так кипяток и без чая хорош. — Сел на диванчик, посмотрел на меня избоку: невесело, вдумчиво. — …А ты чего, собственно, улыбаешься?

— Соскучился, Петрович! По родному соскучился: семья, дом… Увижу скоро, понимаешь?!!

Мишино лицо приобрело довольно странное — стянутое какое-то — выражение:

— Да ты, я гляжу, ещё и не готов совсем…

— Ну уж — совсем… — Я рассыпал заварку по кружкам, проболтал ложечкой. Повернулся к Черноярцеву, приобнял его: — Погоди, обниму всех, прижмусь покрепче, а там уж…

— Пгупенький… Остриё удара поймает тебя на вдохе, сразу. А там уж — острию вслед — всё войдёт. Паузы не будет. Совсем не будет, маэстро.

— А…

— Что же касается семьи и дома, — перебил меня Миша, — так это… ты не серчай… я уже посмотрел: нет у тебя больше ни дома, ни семьи. Нету. Всё.

— Что?!?!

— Повторяю: нету, — он с подчёркнутой аккуратностью взял со стола кружку. Отпил глоток. Поставил на место. — Ты, понимаешь ли, с нетерпением ждёшь встречи с тем, чего уже нет…

Миша оказался прав. Когда я вернулся, у меня уже больше не было ни дома, ни семьи.

А потом — хлынуло…

Старый Лес

СКАЗКА (глава в главе)

Осенние ночи 2002 года были холодными. В Парк, где — зарабатывая на хлеб — я угнездился в сторожах летнего кафе, почти каждую ночь прибредал морозец, и мне приходилось — порыскав по окрестностям в поисках досок, палок, сухих веток — разводить в мангале огонь;…грелся, любовался пламенем.

Парк находится в центре города; через него пролегают трассы всех ночных ходоков: опоздавших на последний транспорт, изрядно надравшихся (что, как правило, сопряжено с осознанием своего одиночества), сексуально озабоченной молодёжи, всяких-прочих неясных особей…, бомжей.

Разумеется, многие льнули к огню. Городские люди вообще стали забывать, что это такое — пылающий в заиндевелую ночь огонь…; они воспринимают его где-то на грани: между несказанным волшебством и пустотно-грохотным обманом…

Чёрная одежда, длинные волосы, борода — частенько вводили путников в заблуждение: очень многие принимали меня за священнослужителя, подрабатывающего ночным сторожем. Упрямо лезли за теологическими консультациями, требовали (бухаясь при этом на колени) отпущения грехов, а одна бомжевавшая неподалёку девица приволокла с собой целую связку иконок, с требованием: немедленно — тут же! — их освятить (за что была обещана полубутылка водки).