Всеволод Шмаков – Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности (страница 15)

Он перетянул к коленям висевшую на плече холщовую сумчонку и, покопавшись, достал круглый ароматный хлеб, мешочек с какими-то сушёными ягодами и старинную овальную флягу с водой. Расстелил на скамейке тряпицу. Пригласил к ужину.

Мы поели. Пока Ади́ убирал остатки трапезы в сумку, я поудобней приёрзался, закрыл глаза и на меня накатила лёгкая дождливая дрёма.

— Маэстро…

— А?

— Там… У той дверцы вокруг тебя было много людей, некрепко, но явно соединённых с тобой людей… Это — опасность. Дверца откроется только для тебя.

— Я вообще не смогу никого туда провести?

— Не знаю… Во всяком случае — войти тебе лучше одному, иначе — опасность.

— Дверца… дверца… Что же это за дверца…? А?

— Судя по всему — Сокровенная Дверца…

— Сокровенная для меня?

— Для всякого…

Помолчали. Дождь усилился. Усилился ветер. Барабанные палочки больше не стучали по навесу, — они сплелись в один сплошной гул.

— Послушай, Ади́, а как ты встретился с Мишей? Как вы познакомились?

Тот поднял брови, удивился:

— А зачем тебе? Так важно?..

— Кто его знает… Нравится. Интересно. Я ко всем пристаю с этим вопросом. Кто не против рассказать — рассказывает, кто против — я не настаиваю…

— Здесь нет никакого секрета, но рассказывать — не люблю, не умею. Да и давно было: почти семьдесят лет… — Ади́ задумался. Встал, отложил сумку в сторону. — Я покажу тебе. Так будет лучше, понятнее.

Мы стали друг напротив друга, соединили руки — ладонь к ладони — и я увидел… (даже — нет, не увидел: перенёсся в туда…)

Пустыня… Горячий песок… Безветрие… Яркое размыто-слепящее солнце…

По песку идёт мальчик. Он полусогнут в ходьбе, он то и дело спотыкается, падает…; почти не смотрит, куда идёт.

Сколько лет мальчику — не угадывается. Может — семь, может — восемь, а может и десять-двенадцать. Очень измождён…, черты лица обмялись — понять трудно…

Ощущается (расплывчато, бессвязно) происходящее с этим ребёнком: беда… большая беда… он уходит от беды, бежит от неё… несколько дней в пустыне… плохо понимает — зачем…? куда…?., невероятно — до крика! — хочется пить… он едва отдаёт отчёт, что — передвигается, идёт…

Склон бархана. Мальчик падает на спину. Рядом — застывшая, много-оттенково-изумрудной расцветки, ящерица. Она медленно подбегает к лежащему, смотрит на него внимательно, даже как-то сурово… Забирается на грудь. Ребёнок делает слабую попытку согнать с себя рептилию; руки плохо слушаются…, почти не поднимаются…

Ящерица соскакивает — очень резво — в сторону, и тут же, там, где она упала в песок, возникает тонкий высокий крутящийся вихрь…Множество песчинок обрушивается на мальчика, он кашляет.

Моментальным обрывом, секундой — вихрь рассыпается. Возле лежащего стоит мужчина (в длиннополой хламиде, белой шапочке…). Он присаживается на корточки; берёт горсть песка, растирает его в ладонях, — и вот в полуоткрытый рот ребёнка падают капли прозрачной свежей воды.

Мальчик не удивлён; его чувства притупились. Он ловит капли воды, а они падают… падают… обжигая губы, расплёскивая по телу надежду.

Я не сразу узнал в мужчине Мишу. Выражение его лица было мне не знакомо, да и само лицо — подёргивалось, переливалось…

Миша взял мальчугана на руки и пошёл куда-то вправо, буквально через несколько шагов — смазавшись и исчезнув…

Дождь перестал. Ади́ забросил на плечо сумку, поклонился:

— Рад буду видеть тебя вновь, маэстро.

— Ятоже, Ади́…

— Появляйся у нас. Мягкой постели, котла с бараниной — не обещаю, но добрую встречу-да…До встречи, брат!

— До встречи!

Так вышло, что за прошедшие с того времени десять лет мы с ним ни разу не виделись. Слышать о нём — слышал…, и всегда — расспрашивая об Ади́ — представлял себе не старого задумчивого казаха, а — мальчика, худенького полуживого мальчика на руках у Михаила Петровича Черноярцева, спасшего и выходившего его, ставшего ему отцом…

…Но вскоре (я чувствую!) мы встретимся. Хорошо встретимся. Обязательно!

ПУТЬ

Вернулся я домой из театра поздно.

Сын спал. Жена, закутавшись в кофту, занималась вдумчивым штопаньем.

— Привет, родная моя!

— Привет…

Особого восторга у жены приход мой не вызвал… Депрессия была у неё, очередной приступ.

Я прошёл на кухню и поставил чайник.

…Неладное что-то в нашей семье. Всё чаще и чаще возникают трещинки, заболоченности, зябкие туманы… И вроде — любим друг друга, а вроде — всё дальше, дальше размывает по сторонам… (Да оно и понятно… Маленькая девочка выходила замуж за овеянного романтической дымкой поэта, с репутацией не то сумасшедшего, не то волшебника. Ко всему прочему — этому поэту пророчили блестящие материальные перспективы…А вышло так, что за годы совместной жизни девочка хорошо познакомилась и с нищетой, и с голодом, и с протекающими крышами случайных жилищ… и с моим бодро-равнодушным отношением ко всем этим перипетиям; в ней такого равнодушия не было…)

Неспешно пил чай. Смотрел в окно. Грустилось немного…, совсем немного, но — протяжно как-то.

Через час вернулся в комнату. Жена уже спала, щедро отбросив на мою сторону постели большую часть одеяла; бормотала что-то во сне.

Лёг. Не спалось. Спустя какое-то время — понял: очень хочется к морю.

Перевернулся на спину, расслабился; убрал из себя мысли, чувства, ощущения этого мира, и — метнулся к морю… в море…

…Шторм. Бурные, буро-зелёные волны перебрасывают меня с одного пенистого гребня на другой… Ошмётки водорослей, спотыкающиеся о тело… Прикосновение к пальцам, к горячей коже доверчивых ниточек глубины…

Я ныряю в глубину, уходя всё дальше, беспросветней… Вода податливо оскальзывает из моих рук, приближая к тишине, покою…

Плеск. Что-то — подпихивая — настойчиво выталкивает меня на поверхность. Поднимаюсь. Выныриваю из волны; встаю на волне, уверенно ощущая подошвами гладкий морской шёлк.

…Море начинает замерзать: сначала — тонкая плёночка льда проплёскивается по внезапно успокоившимся водам, потом — лёд начинает твердеть, грубеть, утолщаться, напоминая вспухающую броню. По многодальному ледовому полю — из края в край — проносится, проплясывая и мельтеша, голубая сухая позёмка.

Я напрягаюсь, пытаясь растопить лёд, вернуть своё весёлое гостеприимное море, но — не выходит… Я напрягаюсь ещё сильней, — попусту: лёд прочен, и позёмка дотошливо, цепко охраняет его. Топаю ногой. Чувствую: мёрзлые окраины, раскинувшиеся окрест, воспринимают меня как капризного расшалившегося ребёнка, и — выпроваживают, стараясь сделать это побережней, поделикатней… Им будто бы тоже не хочется расставаться со мной, но — пора.

Из далёкой медленной, идущей клубами пурги появляется бегущая маленькая фигурка. Вглядываюсь, стараясь узнать… Фигурка приближается… Узнаю…

Он не останавливается; пробегает мимо, крича:

— Что ты здесь делаешь?! Уходи! Уходи отсюда!!

— Миша… — оборачиваюсь я вслед за ним.

— Уходи! Тебя ждут!..

Пурга» идущая за Мишей, — кутает, поднимает, несёт…

…Постель. Тихое посапывание спящей рядом жены. Замедленный стук… стук капель в ухающий чугун раковины… из подтекающего крана… на кухне… Ветер за окном. Комната пропитана серебристо-синеватой дымкой…пульсирующей… дрожащей…

Встаю. Иду на кухню. Наливаю в стакан воды…Но выпить не успеваю, — меня опрокидывает… Одним прыжком — сквозь меня — во всё, — прорастает бесконечность.

(Со мной такое уже было, один раз, лет за десять от этого времени. Ощущение бесконечности, ощущение каждой частички твоего «Я», сросшейся с каждой частичкой МИРОЗДАНИЯ, конца и начала не имеющего…

Я пробыл там и так — бессчётье эпох, секундная же стрелка на моих часах едва одолела малую пригошню делений…

А потом… Потом во мне открылось очень многое: новый уровень ви́дения, слышания, понимания, умений…)

Здесь и сейчас повторилось сперва то же самое: бесконечность, ощущение одномоментности и одноравности нашего совместного с ней существования-пребывания; всё безграничье форм иллюзорной реальности — трепетной сохлой горошиной уместилось на моём выгнутом ладошками сердце…

Дальше… Дальше — горошина стала увеличиваться, полниться; разбухли и смазались складки сохлости, проступило — ярчась и сильнея: — алое свечение…Два сердца дышали, прижавшись друг к другу, единым (не разделённым на два) позывом к дыханию.