Всеволод Шимов – Западнорусская Атлантида. Белоруссия на картах Русской цивилизации (страница 9)

Таким образом, в СССР происходила фактическая национальная интеграция восточных славян по общерусской модели.

Однако процесс этот шел во многом спонтанно, «самотеком», не будучи концептуально осмысленным, осознанным и признанным, что не позволило ему обрести логически завершенной формы. Несмотря на отказ от «коренизации» (то есть поддержки национализма в союзных республиках) в ее радикальных формах, советская власть так никогда окончательно и не отошла от «ленинской национальной политики», неотъемлемой частью которой и была эта самая «коренизация».

В отношении Белоруссии и Украины советская национальная политика пыталась сочетать две, по сути, несочетаемые вещи. С одной стороны, способствовать этнополитической консолидации восточных славян. С другой стороны, оберегать «национальную самобытность» белорусов и украинцев, понимаемую во вполне националистическом духе. По сути, это была попытка «скрестить» общерусскую идею с белорусским и украинским национализмом.

Так, идея «трех братских народов» несла в себе националистическое представление о русских, белорусах и украинцах как о трех отдельных этносах.

Понятие «русский», исконно бывшее общим, собирательным для всех восточных славян, сужается до обозначения только одной из этнических групп, в дореволюционной традиции известной как «великороссы». Называть белорусов и украинцев русскими отныне считается предосудительным и оскорбляющим их национальные чувства. Каждому из трех народов предписывалось иметь самостоятельную национальную культуру на основе «своего» языка. В то же время, все три народа объявлялись «братскими», т.е. стремящимися к политическому единству в рамках общего государства, «братство» обосновывалось во вполне общерусском духе апелляцией к Киевской Руси как общей исторической колыбели.

Результатом этой политики была продолжавшаяся на протяжении всего советского периода поддержка деятелей националистической ориентации, которые воспринимались как носители «братских» культурных традиций и в силу этого получали полное доминирование в сфере культуры.

Между тем, под маской творческих союзов «братских» писателей, театральных деятелей, художников и т.п. продолжала развиваться все та же националистическая, антирусская по своей природе традиция. Наиболее красноречиво она себя проявила в годы перестройки, когда ведущие белорусские писатели (В. Быков, А. Адамович, Р. Бородулин, Г. Буравкин и пр.), еще вчера клявшиеся в верности идеалам коммунизма, оказались в рядах Белорусского народного фронта – одиозной националистической организации, антисоветизм которой органически переплетался с русофобией.

Таким образом, возникал разрыв между объективно протекавшей интеграцией восточных славян на общерусской национальной основе и декларируемой государством национальной обособленностью, пусть и «братских», белорусского, русского и украинского народов. В результате происходила изоляция, геттоизация националистической гуманитарной интеллигенции, которая фактически оккупировала культурно-просветительскую инфраструктуру Белоруссии и Украины, однако совершенно не была востребована основной массой населения, ориентированной на пространство русскоязычной культуры.

Это способствовало усугублению фобий и комплексов, агрессии и ксенофобии в среде националистов: они винили Россию в ассимиляции и русификации белорусов и украинцев и одновременно видели себя в качестве этаких национальных «мессий», призванных возродить якобы погибающие нации.

В то же время, самосознание русскоязычного большинства оставалось размытым и неопределенным, поскольку открытое манифестирование русскости в Белоруссии и на Украине оставалось фактически под запретом.

Современность Западной Руси: что делать русским белорусам и украинцам?

Этнополитическая ситуация в восточнославянском регионе не может быть описана через аналогию с испано-португальской или немецко-нидерландской ситуацией, где происходило разделение связного этноязыкового сообщества между конкурентными и примерно равнозначными политическими центрами. Распад Древней Руси также привел к выделению двух новых геополитических пространств – Восточной и Западной Руси, однако взаимоотношения между этими двумя пространствами носили характер, принципиально отличный от испано-португальской или немецко-нидерландской ситуации.

Восточная Русь выдвинула новый политический и духовный центр – Москву. Этот центр начал претендовать на роль новой общерусской столицы вместо Киева. Со своей стороны, Западная Русь не смогла выработать устойчивых государственных и культурных форм, альтернативных восточнорусским, и, в конечном счете, оказалась в поле цивилизационного притяжения Москвы. Таким образом, можно говорить не о распаде Древней Руси на новые обособленные этнополитические образования, а о ее геополитическом переформатировании: место древней, первой столицы, Матери городов русских Киева занял новый политический и духовный центр – Москва.

В то же время, возмущающее воздействие со стороны Литвы и Польши (шире – всего западного мира), под властью которых длительное время находилась Западная Русь, не давало осуществиться взаимной интеграции двух половин Руси быстро и безболезненно. Результатом этого возмущающего воздействия стало зарождение сепаратистских белорусского и украинского движений, которые, однако, не обладали потенциалом, способным противостоять геополитическому и культурному притяжению России.

В советское время эти националистические проекты получили искусственную поддержку со стороны государства, в результате чего возникли белорусская и украинская республики, после распада СССР ставшие независимыми.

Однако само по себе образование белорусского и украинского государств вряд ли правомерно рассматривать как торжество национализма.

По большому счету, обе республики остаются государственными формами без национального содержания.

Цивилизационное притяжение России по-прежнему сильно, что серьезно ограничивает ресурсную базу изначально слабых националистических проектов, хотя потенциал их на Украине и в Белоруссии неодинаков.

Украинский национализм был изначально успешнее и сильнее белорусского, который, как полагают некоторые исследователи, во многом возник именно в подражание «украинскому брату». Очевидно, это связано с тем, что интеллектуальная жизнь на Украине изначально отличалась большей оживленностью в сравнении с Белоруссией.

В XIX веке на территории малороссийских губерний имелось два университета – Киевский и Харьковский. В Белоруссии в тот же период не было ни одного. Кроме того, на Украине, прежде всего, на Левобережье, имелась собственная интеллектуальная и политическая элита в лице потомков казацкой старшины, тогда как высшие слои белорусского общества были тотально ополячены. Благодаря этому условия для «вызревания» сепаратистской интеллигенции на Украине были изначально более благоприятны. Кроме того, мощным плацдармом украинского движения стала Галиция, где украинство поддерживалось австрийскими властями в пику как русофилам, так и полякам. В сочетании с репрессиями по отношению к местному русскому лагерю, это со временем превратило Галицию в оплот украинского национализма.

В советское время украинство, проигрывая русскому культурно-языковому влиянию в крупных городах, тем не менее, смогло укрепиться в малых городах и на селе. Как отмечалось выше, основным средством интеграции в русскоязычное культурно-языковое пространство широких масс белорусов и украинцев в советское время была индустриализация и урбанизация. Прежде всего, это касалось крупных промышленных центров, живших в ритме большого экономического и культурного пространства СССР. Однако малые города и особенно сельская местность все еще могли сохранять относительную патриархальную замкнутость, стимулы к интеграции в Большое пространство здесь были гораздо слабее.

Индустриальное освоение Украины было весьма неравномерным. Наиболее индустриализированным и урбанизированным еще со времен Российской империи был юго-восточный регион, историческая Новороссия. Соответственно, интегрированность в русскоязычное культурно-языковое пространство здесь была самой высокой. Центральная Украина была индустриально освоена гораздо слабее, большие массы населения здесь по-прежнему концентрировались в сельской местности и малых городах. Наконец, наименее индустриально освоенным регионом была Западная Украина. Именно эти слабо индустриализированные и относительно изолированные районы, опираясь на поддержку советской власти, и «освоил» украинский национализм.

Однако даже несмотря на наличие, на первый взгляд, внушительной базы в Центральной и особенно Западной Украине, украинство остается слабым неконкурентным проектом, живущим в постоянном страхе перед угрозой «русификации».

И этот страх вполне обоснован, поскольку, как отмечают многие исследователи, в том числе вполне украинской ориентации, востребованность русского языка на Украине продолжает расти, несмотря на все попытки государства повысить престиж и обеспечить доминирование украинского языка [21].

В Белоруссии ситуация еще более однозначная. Советская индустриализация здесь имела гораздо больший охват, чем на Украине (в том числе за счет территориальной компактности и относительной малочисленности населения Белоруссии). В сочетании с изначальной слабостью белорусского национализма даже в сравнении с украинским это не оставляло данному проекту практически никаких шансов на успех. В результате националистический проект фактически так и не вышел за рамки «творческой» гуманитарной интеллигенции, сконцентрированной преимущественно в Минске.