Всеволод Северян – Семь смертных добродетелей (страница 1)
Всеволод Северян
Семь смертных добродетелей
Пролог
Комната встретила Павла привычной духотой. Он стянул мокрую от осенней мороси ветровку и бросил её на скрипучий стул, который и без того был погребён под курганом из «почти чистых» вещей. Затхлый запах съёмной «однушки» – смесь старых обоев, пыли и безнадёжности – был настолько родным, что Павел перестал его замечать уже через секунду.
Он прошлёпал в ванную, даже не включая свет в коридоре. Из зеркала на него глянуло бледное лицо с залёгшими под глазами тенями. Павел-«круглый неудачник», как он сам себя величал в минуты горькой иронии. Преподаватели в институте воротили нос, на работе он был вечным «подай-принеси», родители в очередной раз устроили разнос по телефону, а личная жизнь была такой же пустой, как его холодильник. Единственное, что приносило ему какое-то извращённое удовольствие, – это компьютерные миры, где он мог быть кем угодно, и городские заброшки, мёртвые и безмолвные, как он сам. Там, среди осыпающейся штукатурки и ржавого железа, его никто не трогал и никуда не гнал.
Сегодняшний вечер обещал быть именно таким – забытьё в пиксельных битвах и одиночество.
Он налил воды из-под крана, залпом выпил, но легче не стало. Звонок от куратора курса, сухо напомнившего о «хвосте» по сопромату, всё ещё звенел в ушах. Начальник на складе сегодня при всех обозвал его «тормозом», когда он перепутал две накладные. И вишенкой на торте стало сообщение от мамы в мессенджере: «Мы с отцом устали. Ты уже взрослый мужчина, а ведёшь себя как ребёнок. Когда ты уже возьмёшься за ум?»
Павел усмехнулся своему отражению, и отражение ответило ему кривой, неживой ухмылкой. За ум. Легко сказать. Его ум всегда был с ним, но толку от книжных знаний, если в реальном мире ты просто неловкий и никому не нужный парень?
Спать не хотелось. Есть – тем более. Компьютер манил синим экраном загрузки, но привычная тяга к игре сегодня сменилась глухим раздражением. Очередной цикл «убей-заработай» казался пресным.
Павел бросил взгляд на старую спортивную сумку в углу, где лежал фонарь, перчатки и моток верёвки. Заброшенный корпус бывшего НИИ на окраине. Он уже неделю как планировал туда залезть. Говорили, там раньше были химические лаборатории, и здание ветшает, но ещё не обрушилось окончательно.
Морось на улице перестала, сменившись влажным, липким туманом. Идеальная погода, чтобы раствориться в темноте.
Взяв сумку, он вышел в подъезд, пропахший кошками и жареным луком. Код на двери давно был сорван хулиганами, и он без труда выскользнул в ночь. До заброшенного НИИ было минут двадцать пешком дворами, мимо гаражей и пустырей. Его никто не видел, да и кому какое дело до худого парня в капюшоне, целенаправленно шагающего в сторону мёртвой промзоны?
Здание встретило его зияющими провалами окон и вороньим граем, доносившимся с провалившейся крыши. Типичная заброшка: битый кирпич под ногами, запах сырости и голубиного помёта. Но именно эта тишина, этот бесконечный, мёртвый покой и манил Павла. Здесь никого нет. Никто не будет орать, поучать, стыдить. Только ты и эхо твоих шагов.
Он включил фонарь и двинулся вглубь коридора, осторожно перешагивая через торчащую арматуру. Лестница наверх была завалена хламом, но он знал другой путь – через подвал и технический лаз, о котором то ли вычитал в блоге таких же сталкеров, то ли сам нашёл в прошлый раз. Сегодня его целью был третий этаж, где, по слухам, остались старые приборы и колбы, красиво поросшие плесенью.
Подвал был низким и особенно тёмным. Фонарь выхватывал из мрака то ржавую трубу, то осыпавшуюся кладку. Павел уже дошёл до технической лестницы, когда услышал их.
Голоса. Низкие, напряжённые. Они доносились сверху, с пролёта между первым и вторым этажом.
Всё внутри Павла сжалось. Заброшки редко бывают доступны только для одиночек вроде него. Тут обычно ошиваются бомжи, подростки или, что ещё хуже, наркоманы. С первыми можно было просто разойтись, вторых – спугнуть, но третьи… И эти голоса, их интонация, не похожи были на пьяную перебранку. Там чувствовалась какая-то неестественная напряжённость.
Павел прижался спиной к холодной стене и выключил фонарь. Тишина. Только его собственное сердце бухает где-то в горле. Голоса стали слышнее. Говорили двое. Слова казались незнакомыми, ритмичными, похожими на заклинания из плохого фильма ужасов.
Осторожно, ступенька за ступенькой, прячась за бетонными перекрытиями, он поднялся. В огромном, пустом зале, где раньше, видимо, был цех, горели странные, оплывающие свечи, расставленные неровным кругом. В центре, на перевёрнутом ящике, лежала книга в чёрном, похожем на кожу, переплёте. И двое. В дурацких чёрных балахонах с капюшонами, явно купленных накануне Хэллоуина. Толстый и тот, что пониже.
– Ты идиот! – прошипел Толстый, срывая с себя капюшон. Лицо у него было потное, красное, с маленькими злыми глазками. – Я же сказал: сначала возжигаем серу, потом чертим сигил Вельзевула! А ты что начертил? Это же каракули для вызова мух!
– Это не мушиный сигл! – обиженно возразил Низкий, сдёргивая свой колпак и явив миру прыщавое лицо подростка лет семнадцати. – Я всё по канону делал, это с сайта «Тёмный Уголок»! Это символ Отверзания Врат!
– «Тёмный Уголок»... Тьфу! – Толстый сплюнул на бетонный пол. – Ты хоть понимаешь, что мы призываем не какого-то мелкого беса? Это Князь! Ему эти твои подростковые потуги оскорбительны! Я тебя в ученики взял, кретин, не для того, чтобы ты ритуал превращал в дискотеку!
Они начали толкаться. Павел, затаив дыхание, наблюдал из-за ржавой колонны. Ситуация была абсурдной до дрожи. Двое ряженых дебилов, купивших атрибутику в интернете, устроили драку на настоящей, судя по всему, старой и жуткой книге. Краем глаза Павел заметил, что страницы книги испещрены не то рунами, не то странными анатомическими рисунками. Что бы это ни было, вещь выглядела пугающе настоящей.
– Отдай книгу, щенок! – взревел Толстый, хватая Низкого за грудки.
– Сам возьми! Я тебе не слуга! Я сам буду Князем! – взвизгнул прыщавый, отбиваясь.
Они кружили по площадке, приближаясь к провалу в полу – старой шахте для подъёмника, зияющей чёрной дырой. Павел хотел крикнуть, предупредить, но голос пропал. Всё произошло в один миг. Толстый, поскользнувшись на мусоре, нелепо взмахнул руками, схватился за край балахона соперника, и оба, сцепившись, с глухим, полным ужаса криком рухнули вниз, в темноту шахты. Звук падения тел был глухим и страшным.
Тишина ударила по ушам сильнее любого крика.
Пламя свечей дрогнуло, но устояло. Павел стоял, вцепившись побелевшими пальцами в холодный металл колонны. В голове – вата. Он их видел. Он свидетель. И это дурацкое падение… Надо вызывать полицию. Скорую. Но тогда… Его спросят, что он здесь делал? Почему сразу не вызвал? Откуда книга? И тут его взгляд упал на книгу, оставшуюся на ящике. Чёрный переплёт матово блестел в свете свечей.
Не отдавая себе отчёта, на негнущихся ногах, Павел подошёл к ящику. Книга была раскрыта на странице с изображением человеческой фигуры, вписанной в пентаграмму, и окружённой текстом на неизвестном языке. Символы, казалось, пульсировали. Или это просто дрожь в его руках?
Он хотел просто захлопнуть её, но заметил рядом торчащий из груды мусора ржавый металлический прут. Острый, как лезвие. И собственное запястье, случайно задевшее этот прут. Короткая, острая боль. Из неглубокого пореза на тыльной стороне ладони выступила тёмная, в свете свечей почти чёрная, капля крови. Она сорвалась вниз. И пока падала, время словно замедлилось.
Кровь упала точно в центр пентаграммы на раскрытой странице, впитываясь в желтоватый пергамент, словно в промокашку.
Мир вокруг Павла качнулся. Свечи полыхнули в два раза выше, на миг осветив каждый угол мрачного зала. Книга под его пальцами стала тёплой, почти горячей. Снизу, из чёрного провала шахты, не донеслось ни звука.
А затем – далёкий, но быстро приближающийся вой полицейской сирены. Выла она где-то в промзоне, но звук резанул по нервам, мгновенно вырвав Павла из транса. Паника захлестнула с головой. Полиция. Трупы. Книга с его кровью. Его найдут, обвинят во всём, чего он не делал. Мать будет плакать, отец скажет «мы так и знали». Нет. Нет. Нет!
Действуя на чистых инстинктах, Павел захлопнул книгу, прижал к груди и, спотыкаясь, бросился вон. Обратно, через подвал, через лаз, мимо гаражей, не разбирая дороги, словно за ним гнались все демоны ада. На самом деле, за ним гнались только эхо сирены и его собственный, липкий, животный страх. Книгу он спрятал под куртку. Она всё ещё была тёплой, как живое существо.
Как он добрался до дома, Павел не помнил. Помнил только, как трясущимися руками открывал замок, как ввалился в свою берлогу, как бросил книгу на заваленный хламом стол, даже не взглянув на неё. В голове был белый шум. Он стянул грязные джинсы и рухнул в кровать, мечтая только, чтобы этот кошмарный вечер скорее закончился. Сознание провалилось в тяжёлый, чёрный сон без сновидений.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, усталым дыханием.
И в этой тишине, оставленная на столе книга начала меняться. Её чёрный переплёт словно вздохнул, из микроскопических трещинок просочился свет, неяркий, пульсирующий, как далёкая звезда. Свет струился, утолщался, принимал очертания, отделяясь от страниц. Семь струек, семь сгустков света, семь силуэтов. Процесс пошёл. Ритуал, начатый по глупости, скреплённый кровью невинного свидетеля и довершённый страхом, был завершён.