Всеволод Ревич – На Земле и в космосе (страница 30)
В довольно профессиональном сборнике И. Дручина «Дороги ведут в Сантарес», вышедшем в Чувашии, лучшим произведением следует, пожалуй, признать заглавную повесть. Это лирическая история о талантливой танцовщице, которая попадает в авиакатастрофу. И хотя ноги ей регенерируют, новые конечности отказываются танцевать. Но, прочтя книгу о безногом летчике, девушка понимает, что преодолеть непреодолимое можно, и добивается успеха.
Ситуация катастрофы глобальной или хотя бы региональной не раз привлекала фантастов. Почему — понятно: в экстремальных условиях до конца обнажаются и явные, и скрытые противоречия, наружу выплескивается все лучшее и все худшее, что есть в людях, словопрения уступают место действиям. Однако действия тоже бывают разные, например: спасать или спасаться? Как многое другое в современной фантастике, изображение чудовищной катастрофы, затронувшей миллионы людей, берет свое начало в уэллсовской «Войне миров». Недавно этот сюжет пережил период возрождения в кинематографе — в известном советскому зрителю фильме «Гибель Японии», в американском «Землетрясении» и т. д. В советской фантастике похожую тему разрабатывал Л. Лагин в романе «Атавия Проксима». Этот роман, как и новую повесть А. Щербакова «Сдвиг» (сборник «Созвездие») отличает одно важное обстоятельство. Никто не виноват в том, что исчезает с лица земли японский архипелаг, или в том, что рушатся небоскребы Сан-Франциско, да и в прибытии марсиан люди тоже не повинны. Но в том, что от Земли оторвался кусок с целым государством (у Лагина) или стал сползать в океан остров (у Щербакова), виноваты сами люди, в первом случае — обезумевшие ядерные маньяки, во втором — неразумные капиталисты, принявшие полвека назад решение закачивать отработанные воды атомной электростанции в основание острова, хотя тогда уже нашелся ученый, предупредивший об опасности этого решения. Но от него отмахнулись, строгих доказательств не было, а экспертиза требовала больших денег и еще большего времени. И вот в один далеко не прекрасный день новоявленная Атлантида тронулась с места. Дальше происходило все то, что и должно происходить в таких случаях, — всенародное бедствие, растерянность правящих кругов, паника, самоотверженность и мужество лучших представителей нации, попытка экстремистских кругов половить рыбку в мутной водице, проявления международной солидарности…
Трудно, конечно, поверить, что бедствие таких масштабов подкрадывается совершенно незаметно. Также очевидно, что быстрое и малоправдоподобное спасение острова придумано только для того, чтобы у произведения был если не счастливый, то оптимистический финал. Но не менее очевидно, что не столько геофизические, сколько социальные сдвиги волнуют автора, и ему удается создать ряд впечатляющих сцен. Современна и закономерна сама идея: к чему может привести безответственное отношение к достижениям научно-технического прогресса. Но картина бедствий, картина страданий целого народа требует эпического пера, автор же часто мельчит, ограничивается частными эпизодами. Как я уже сказал, ситуация эта была известна в фантастике, поэтому успех нового произведения в значительной степени зависит от новизны в характерах действующих лиц. И здесь у автора есть удачи, например энергичная женщина-сержант Памела Дэвисон, но утверждать, что повесть перегружена художественными открытиями, было бы преувеличением.
Немного было в году памфлетов. Это трудный вид фантастики, часто не удающийся, а необходимость его очевидна.
Антифашистский памфлет мы находим в уже упоминавшейся книге Ю. Грекова. Изображение фашистской диктатуры доведено в нем до логического предела. Мучительная смерть подстерегает любого человека, от рядового до высокопоставленного, достаточно малейшего неудовольствия Хозяина. Мне все же думается, что задача литературы не только в прямом описании ужасов фашистских застенков, но прежде всего в разоблачении духовной сущности человеконенавистнической идеологии. С этой точки зрения «Калиф на час» несколько прямолинеен. Автор, видимо, хочет подчеркнуть убожество фашистских главарей, выводя заурядного анонимщика, который волей случая становится главой изображаемого фашистского «рая». Однако этот ход и неизвестно откуда взявшийся очередной пространственно-временной сдвиг выглядят не очень убедительными и даже не очень нужными.
Достаточно сомнителен по своему замыслу и напечатанный в «Фантастике-78» рассказ А.Торосова «Оливье — друг человека». Собака, ставшая разумной и в два счета научившаяся мыслить и писать по-русски не хуже выпускника литинститута, кончает жизнь самоубийством, разочаровавшись в моральных устоях своего хозяина. Фантастика имеет свойство все укрупнять и символизировать. Вот и данная ситуация воспринимается не как квартирная склока частного владельца с принадлежащим ему псом, а как первая встреча Человека с Разумным нечеловеческим существом. И то, что Человек оказался опозоренным на этом рандеву, бросает тень не только на отдельного индивидуума, чего, видимо, хотел автор, но и на всю молодежь, даже на все человечество, чего автор, видимо, вовсе и не хотел. Да, фантастика вещь тонкая и хитрая… С ней бездумные шутки оказываются весьма неуместными. И мне хочется поддержать призыв А. Горловского, назвавшего свою интересную статью в сборнике «НФ» № 19 «Осторожно: фантастика!».
Заметки о советской фантастике 1980 года
В 1979-80-е гг. журнал «Уральский следопыт» провел анкету среди наших ведущих писателей-фантастов. Приятно отметить единодушие, с которым все отвечающие отвергли какое бы то ни было противопоставление фантастики остальным видам художественной литературы. Предмет художественной литературы, а следовательно, и предмет фантастики, коль скоро мы отнесли ее к художественной литературе, — человек. Данные анкеты позволяют считать такую точку зрения победившей. И уже хотя бы в окончательном утверждении этого факта — большое значение проделанной журналом работы, потому что споры о том, какой должна быть наша научная фантастика, все еще продолжаются, открыто или завуалированно, самими произведениями.
Даже если понимать слово «человек» несколько более обобщенно, чем в бытовой прозе, — фантастика нередко оперирует «человеком земным», или «человеком разумным», — все равно никуда не уйти от человека, от его души, от его чувств, и все проблемы, которые фантасты пытаются поставить и разрешить в своих сочинениях, могут быть поставлены и разрешены только через человека. Иная точка зрения автоматически выводит фантастику за пределы художественной литературы. Поэтому глубоко неправ весьма уважаемый бакинский писатель Г. Альтов, который, говоря о прогностических возможностях фантастики, утверждает: «А разве сегодня не интересен был бы фантастический (но достоверный!) очерк о XXI веке — о феерической трисекции локуума, о тонком интеллектуализме жидкого кродуса, о волнующей ликвации актонов и, конечно, о трансфокальной сигмаэростатике (хотя, конечно, это не для детей до 16 лет)…» Отдадим должное словесной изобретательности писателя, но ответим на его вопрос однозначно: совершенно неинтересен; никого не может взволновать несуществующая «ликвация актонов». Если же под этой «ликвацией» подразумеваются какие-то намечающиеся тенденции в текущей физике, то почему бы об этих тенденциях и не поговорить — в научно-популярной статье, понятно. Прямой и, по-моему, убедительный ответ на подобный тезис дал другой участник анкеты: «Читателю вряд ли интересно будет читать о людях, которые заняты не существующей для него, читателя, проблемой, — ну, скажем, квадриальной супергормостинацией (можно придумать еще забористее). Проблемы будущего не выращиваются, как фикус в кадке, они вырастают из сегодняшних проблем…»
Фантастика в силу самого определения всегда будет пытаться заглянуть за завесу будущего, как бы перенести в завтрашний день тревоги и заботы сегодняшнего. Может быть, именно по произведениям о будущем проходит самый высокий водораздел между советскими и зарубежными фантастами. Сочинения, в которых бы изображалось благополучное будущее, у западных авторов единичны; отечественные же писатели, напротив, не могут и представить себе родную планету в виде выжженной радиоактивной пустыни, освоенной жалкими уродцами, или перенаселенного ада, в котором люди могут находиться лишь в стоячем положении. Советскую фантастику отличает устойчивый оптимистический взгляд на перспективы и предназначение человечества, и именно в таком своем качестве она привлекает все большее и большее внимание и западного читателя.
Изображение совершенного мира будущего — генеральная тема нашей фантастики. Мир, в котором объединенная воля всех людей творит чудеса, представлен в нескольких произведениях рассматриваемого года. Среди них трудно выделить бесспорно центральное, поэтому хотелось бы начать обзор с переизданного романа «В простор планетный», принадлежащего перу старейшего советского фантаста А. Р. Палея («Детская литература»). Первое издание этого романа (1968) вышло с предисловием И. А. Ефремова, который написал, что роман «представляет собой научную фантастику в ее классическом, наиболее любимом мной виде утопии, пронизанном верой в светлое будущее человечества». И действительно, роман А. Палея написан в традициях ефремовской «Туманности Андромеды», только его время действия ближе к нам. Как и И. Ефремов, А. Палей показывает желаемое через уже свершившееся, сложившееся, как идеал, без изображения путей, к нему ведущих. На земном шаре отошли в прошлое социальные и классовые конфликты, ликвидирована преступность, воцарилась полнейшая сознательность. Самое тяжелое наказание — лишение провинившегося права трудиться. Конкретное применение этого наказания описано очень убедительно, мы понимаем — это и вправду суровая кара. Ее применяют к руководителю проекта освоения Венеры Пьеру Мерсье, для которого в какой-то момент увлечение или даже ослепление своим грандиозным замыслом отодвинуло в сторону судьбы отдельных людей, и первые разведчики клокочущей планеты погибли. Но несчастье не остановило энтузиастов-первопроходцев, которые, осуществляя мечту Циолковского, делают первый шаг в расселении земного человечества по космосу.