Всеволод Иванов – Пасмурный лист (страница 74)
И с особо высокой, восторженной почтительностью он выслушал последние слова Сергея Сергеича перед тем, как тот встал со скамьи восточной формы, чтобы идти читать лекцию. Почтительность эта сняла со слов все плоскости, как с шара снимают выпуклости, и он превращается в многогранник, и если он из редкого материала, то начинает блестеть и увеличивается до блеска бриллианта. Возможно, что мы более умеренно и равнодушно относимся к
Сергею Сергеичу, и он духовно не усыновил нас, тогда блеск этого бриллианта будет мало виден нам. Ну, что ж, меньше барыша от жизни!.
Сергей Сергеич сказал:
— Не думайте, Валерьянов, что, разглядывая в небе
Оранжевые Ленты, я хотел уничтожить знание. Допуская такие мысли, вы допустите, что я провожу параллель между, скажем, катоптрикой, современным учением об отражении лучей света, и – гаданием на зеркале у древних.
Нет! Мне так же, как и вам, хотелось и хочется очистить знание от сомнительных и недостоверных элементов. Мой взор кверху – только прием. Я убежден, как и вы, что существует и достижимо истинное знание, адекватное своему предмету. Это знание достигается с трудом, а какое знание достигается без труда? Сонники отбивают ото сна.
Наука же не отбивает от науки. И как приятно дойти до абсолютно достоверных начал, до тех начал, на которых строится широкошумное и многоцветное здание науки.
Мы – увальни, мы – лежебоки с вами, Валерьянов, научившись кое-чему, пойдемте учиться по-настоящему!.
АГАСФЕР
Воспользовавшись тем, что контузия на продолжительное время задержала меня в тылу, я предложил кино-
фабрике написать сценарий «Агасфер»5. Я прочел эту легенду на фронте. Образ человека, остающегося бессмертным среди многих десятков поколений и появляющегося в разных концах мира, поразил мое воображение. Надо думать, что смерти, которых я много видел, помогали моему воображению.
Кинематографисты встретили меня доброжелательно.
«Это может быть оригинальный фильм, – сказал один из режиссеров и задумчиво добавил: – Да и тема близка западному зрителю, а мы для него мало ставим картин.
Очень и очень оригинально».
Оригинально? Допустим. Но явление ли она – искусству? Вдумавшись, я вижу эту тему довольно-таки слабой.
Недаром большие и малые поэты Европы, обрабатывавшие этот сюжет, потерпели неудачу. Андерсен6, Шлегель, Жуковский7, Гете8, Евгений Сю9, Кармен Сильва, Франц
Горн, Эдгар Кине10, Ленау11… какая смена лиц и как она
5 Агасфер – персонаж христианской легенды позднего западноевропейского средневековья. По легенде, Агасфер оскорбил Иисуса Христа во время страдальческого пути Христа на Голгофу, отказав ему в кратком отдыхе, и за это сам был обречен на вечную жизнь и скитания. Только второе пришествие Христа освободит Агасфера от заклятия.
6 Ahasverus, Kobenhavn, 1848.
7 Имеется в виду неоконченная поэма В. А. Жуковского «Агасфер, Вечный Жид».
8 Молодой И. В. Гете также обращался к сюжету, связанному с историей Агасфера
(фрагмент неоконченной поэмы «Вечный Жид», 1774). Гете попытался выразить новое, исторически обусловленное представление о религиозно-психологической атмосфере в
Иерусалиме времен Христа.
9 В авантюрном романе Э. Сю (1804–1857) «Вечный Жид» (1844–1845) Агасфер изображен как таинственный благодетель, как антагонист иезуитов.
10 В философской драме Э. Кине «Агасфер» (1833 г.) Агасфер становится символом всего человечества, пережившего свои надежды, но тем не менее начинающего постоянно новую жизнь.
11 Ленау Николаус (наст.: Франц Нимбш фон Штреленау, 1802–1850) – австрийский поэт.
похожа на ту смену ряда исторических картин, – лишенных всякой реальной связи, – что пытались объединить именем Агасфера! И может быть, лучше всех объяснил это явление М. Горький, несколькими строками, в великолепной статье своей «Легенда об Агасфере»12: «Эта легенда искусно соединяет в себе и заветную мечту человека о бессмертии, и страх бессмертия, вызываемый тяжкими мучениями жизни, в то же время она в образе одного героя как бы подчеркивает бессмертие всего израильского народа, рассеянного по всей земле, повсюду заметного своей жизнеспособностью». Это, скорее всего, тема публицистики, чем художественного произведения, – если допустить, что публицистика и художественность в чем-то противоположны.
Около двух часов ночи, отложив наброски в сторону, я решительно написал кинофабрике, что отказываюсь от обработки «Агасфера». А написав, грустно задумался. Ух, как отчаянно грустно в наше время всевозможных удач стоять неудачником даже среди самых знаменитых неудачников!
Я холост и одинок. Мне тридцать лет. Несколько месяцев назад, после сильной контузии, мне дали полугодовой отпуск из армии. Тут-то я и подумал об Агасфере. Неудачное бессмертие, ха-ха!
«Моя любовь к тебе бессмертна и вечна», – говорила она, когда я уезжал на фронт. И тут же хотела, чтоб я не-
12 М. Горький в статье своей… – названа и цитируется статья Горького – предисловие к книге «Легенда об Агасфере – Вечном Жиде» (изд. 3. Гржбина, Пг, 1919 г.). В
сборник вошли поэма К. Ф. Шубарта, Н. Ленау, П.-Ж. Беранже в переводах поэтов середины XIX века М. Михайлова, Дм. Минаева, В. Курочкина.
медленно женился на ней. Мы познакомились с нею недавно. Ее горячность казалась мне чрезмерной, – может быть, потому, что моя горячность тоже казалась мне неправдоподобной. Мучительное желание проверить нашу страсть овладело мной. «Если наша любовь вечна, – сказал я ей, – то ничего не случится в те несколько месяцев, которые я пробуду на фронте: предчувствую, что меня скоро ранят и я вернусь». Предчувствие не обмануло меня, я действительно вернулся через несколько месяцев с предчувствием, что она верна мне. Она не пришла меня встречать к поезду. Подруга принесла записку – она полюбила другого. Я не спросил имени любовника. Зачем? Добавлю, что ее зовут Клава. Клава Кеенова. Неприятно писать ее фамилию: ее подруге я сказал, что я так и думал – она родилась и осталась Гееновой. Ах, как нехорошо и плоско!
Я живу в коммунальной квартире. На входной двери у нас – длинная, темная дощечка и, словно ряд пуговиц, перечисление фамилий и звонков: кому сколько раз звонить.
Я второй сверху, и ко мне два звонка. И вот, ровно в два часа ночи, едва лишь я подписался под заявлением, в большом, высоком и гулком коридоре раздалось два звонка. Напоминаю, что происходило это все летом 1944 года, во время войны с немецкими фашистами, и для того, чтоб приходить ночью, надо было иметь ночной пропуск по городу и быть вообще человеком серьезным. Неудивительно, что я открыл дверь с бьющимся сердцем.
Мы экономим электричество, и коридор наш освещается светом из наших комнат. У меня только настольная лампа, да и она небольшой силы. Поэтому фигура посетителя рисовалась уныло и расплывчато. Это был человек
среднего роста с тонкой и длинной головой. Он дышал тяжело и пошатывался от усталости и, может быть, истощения, так как платье на нем словно распухло и похоже было на волокно гнилой и растрепанной временем веревки. Платье хранило название, но не предназначение. Пахло от него прелым; плохо пахло.
Тощим и невыразительным голосом он назвал мое имя и фамилию.
Несмотря на слабость и явное истощение, вызванное, несомненно, войной, я не испытывал жалости к этому шатко стоящему человеку. Во мне поднялась холодная настороженность. Он сразу же понял мои чувства. Он наклонил длинную и тонкую, как нож, голову, и я увидал явственно слезы, катящиеся по борту его рваного, прорезиненного плаща, покрытого крупными темно-зелеными камуфляжными пятнами.
И слезы эти мне показались притворными. Я пожал плечами. Можно распустить себя как угодно, но нельзя же рыдать в два часа ночи на пороге коридора перед незнакомым человеком!
– Что нужно? – спросил я.
Утирая полой плаща слезы, посетитель ответил:
– Мне настоятельно нужно переговорить с вами.
– Вас кто-нибудь направил ко мне?
– Нет, я сам.
Холодность-то холодностью, но он все-таки ухитрился, благодаря своему слабому виду, отстегнуть мою наглухо застегнутую душу. Вместо того чтобы попросить его уйти, я посторонился. Он прошел в мою комнату.
Внезапная, острая и жгучая мысль потрясла меня. Э, да это ведь любовник Клавы Кееновой! И опять завизжало внутри – «гиена, гиена!», и стало очень нехорошо. Нужно во что бы то ни стало подавить эти гнусные слова, и я с преувеличенной вежливостью спросил:
– Вы москвич?
– Нет, я космополит13 и не прописан нигде.
Это происходило до антикосмополитической кампании14, и поэтому я не обратил на его слова внимания.
В комнате много книг и мало мебели. Обилие книг мне всегда казалось воплощенным идеалом жизни ученого и умного человека, хотя книги доставляли мне много неудобств, так как умнел я чересчур медленно и на этом медленном пути приобретал много всяческой печатной дряни. Но ни одно из моих приобретений не доставило мне столько раздражения, сколько появление среди моих книг фигуры этого человека с длинной и тонкой, как ржавый нож, головой.
– Что же вам нужно? – переспросил я.
Он повторил:
– Мне нужно настоятельно переговорить с вами.
– О чем переговорить?
13 Космополит буквально: «гражданин мира». Космополитизм призывает к отказу от национальных традиций во имя «единства человеческого рода», к созданию всемирного, единого государства и всемирного правительства.