Всеволод Иванов – Пасмурный лист (страница 100)
Вам как, Геннадий Семеныч, тоже всыпают или вы предпочитаете по старости от них на автомобилях?
Оська подходит, тянется тоже за папироской, садится на крыло машины и кричит шоферу:
– Собачонку погубил из-за девки. У нас бы в таком деле просто: ливанула бы в шары кипятком, и кончено…
Михайлов опасливо шепчет Олесью: «Может, плюнуть
нам на эту затею, разбойники ведь». Олесью тоже как-то не по себе, но он лезет в небо, – притом же здесь не Россия, и можно предупредить всегда полицию. Жизнь здесь
– квадратики, из которых дети складывают картинки: как ни бейся, а ничего, кроме следуемых картинок, не сложишь.
Оська же юрко шепчет Фокину: «Ушел только от тебя, ты и успел подраться, а я собаку загубил».
Тогда Михайлов крепко уминает шляпу на голове и говорит небрежно:
– Есть слухи, Иван Петрович, будто бродите вы по
Германии, ища штатского мирского костюма, или, иначе говоря, тишины. Мы идем к тому же в штатский комитет.
– Да что ты, постой, что ты… есть такой-таки, а?
– Есть, Иван Петрович, есть.
Хотел было перекреститься тут Фокин на радости, но, сплевывая, сказал укоризненно Оське:
– А ты мне еще брякал, – не найдем мы случайно ни государства, ни мирного фасона. А здесь имеются целые комитеты. И машина комитетова тоже, Геннадий Семеныч?
Оглядел Оська машину, посмотрел на небо, подумал:
«Если может портной шить счастье, почему же не сшить ему комитет и даже целое государство». Подумавши так, хлопнул одобрительно шофера по плечу.
– Штатский комитет всех стран поручил мне свезти вас на заседание и одновременно на бал и показать вам стремления народов земли к спокойствию, миру и штатской одежде. Ближайшее заседание будет в Париже через четыре дня.
– Так, – протяжнейше сказал Фокин, – а комитет вам, часом, не заявлял, когда он власть в наши руки, передаст?
– Позвольте, Иван Петрович…
– Нет уж вы мне позвольте, Геннадий Семеныч, по порядку дня и постольку, поскольку мы являемся представителями Советского Союза, и когда за нами – да… Мы к этим делам насчет организации привыкли и завсегда непорядки видим, так как представители рабочих и крестьян.
Скажем, первое слово, заседание, хорошо. А при чем тут бал и бессмысленное расходование народного имущества?
Загогулина!
Он посмотрел с сожалением на смущенного Михайлова и сказал решительно:
– Едем! С балом разберемся на месте, возможно – манифестация под видом бала. Еду. Крой, Оська, горе сбрось-ка!
Тот влез на сиденье рядом с шофером, стукнул в стекло, свистнул, заглушая свист машины, и запел:
…Из старых песен рассказать разве о мельницах, лениво шевелящих крыльями, как сытые птицы на сытых холмах Бельгии. Тихие города, благовест колоколов и благость ладана в прямых, словно нащепленных церквах.
Забудем про это!
Мельницы там темные, огромные фабрики с отврати-
тельным дымом, густой грязью перекрасившим небо. Грохот во дворах мельниц, словно мелют не зерно, а камни. В
церквах служат попы, состоящие в фашистских орденах и после обедни идущие со свинчатками избивать рабочих. В
Льеже, Генте, Намюре и прочих местах на неубранных полях сражений жирные буржуа сбывают свой жир в фокстроте и шимми. В Шарлеруа, в Люттихе и иных благословенных городах найдешь ты, читатель, остатки разбитых баррикад, и кое-кто расскажет тебе о красном знамени, подымавшемся и падавшем на ратушах.
Тихая земля моя, степи!
Тихий мой Фокин и смущенный Оська, почему вы в экспрессе, мчащемся на Париж, почему сонный слуга стелет вам туго накрахмаленные простыни, когда в сибирских павлодарских озерах – караси ищут клева?
Видно, не из старых песен делается теперь жизнь!
9. Фокин на балу штатских в Париже
Хм, что ни говорите, а куда легче жилось писателю в старину! Я не завидую имениям или виллам, – нет, формальный метод приучил нас к другому. Вот попробуй опиши бал! Бал! Ах ты, какое дело! То ли работа изобразить монгольские степи или, скажем, Самарскую губернию? Пустил бы я там лишний раз ободранного мужика, суслика или, на худой конец, во все мои краски раскра-
шенную мышь. А тут – бал! Если по совету критика Правдухина, открывшего, что к такому способу прибегали
Сейфуллина и Л. Толстой, показать видимое глазами героев… вполне возможно, а вот ведь тоже скучно.
Многое, милые мои, сейчас скучно делать, оттого что очень многое мы поняли.
Стоит Фокин за колонной. Проходят мимо в покроях самого разного фасона самые разнообразные люди. Трудно упомнить все земные фасоны, но понятно одно – военных мундиров нет, но и от этого не легче портному.
Подводит к нему парижанин Михайлов девушку и говорит:
– Позвольте представить – дочь моя Вера, невеста нашего спутника Олесью.
Платье на ней из парчи, туфли на золотых каблучках и высокая грудь, как мука, вдруг посыпавшаяся из мешка.
По-другому, но с таким же сожалением и завистью смотришь на сыплющуюся муку.
И, даже немного оторопев, словно мука была золотая, спросил ее Фокин:
– Давно ли сюда попали и как изволите жить, гражданка Вера?… Любопытные места кругом, и народ тоже, больше занимающийся танцами, чем мыслями о скоропроходящей жизни!.
Видит – не то язык несет: ускакал черт знает куда, и остановить невозможно, надо бы ему о другом, да и та, видимо, о другом спросить хочет.
Оська же зашел за колонну покурить и перочинным ножом вырезать на ней: «Оська и Фокин» – число и месяц.
Совсем смутно портному, будто мука во рту.
– Почем же за платье берут и велика ли здесь безработица у портных, не говоря о музыкантах, которые играют непрестанно танцы?
А у той зрачки – как иглы, и чувствует – шьет она другого Фокина, и нет этому спасения, другой сейчас Фокин будет. Сухим, как нитка, голосом спрашивает:
– Почему вы ушли с родины?
Обвел вокруг себя, указывая на толпу руками, Фокин и совсем неуверенно ответил:
– А из-за этого… штатское…
У Веры же брови метнулись, как из-под ног в лесу ночная птица. И вдруг так же строго отвернулась.
И, весь в поту, подумал Фокин: «Могила, а не девка».
На возвышении стол, вокруг него народы в своих народных костюмах гражданского фасона: греки, итальянцы, испанцы, негры, англичане. Лица у всех – словно неустанно, всю жизнь танцевали этот фокстрот, который тянется нескончаемо, словно штука солдатского сукна.
Седой старик с бородой ниже земли звонит за столом в колоколец величиной с ведро и кричит по-русски:
– Го-оспода!