Всеволод Болдырев – Самая страшная книга. Новые черные сказки (страница 9)
Вскоре они снизились. Ворон сделал круг над поляной, которая черной проплешиной выступала посреди чащобы. Когда земля была уже совсем рядом, хватка разжалась, и Никодим покатился по выжженной земле. Поднялся, кряхтя и потирая ушибленный бок, огляделся. Знал он это место, и ворона этого знал. Пернатый уставился на домового одним глазом, почистил перо и тут же вылупился другим. Это с ним Никодим дрался в прошлом году за ребеночка похищенного, это он, прислужник ведьмин, нанес ему такие раны, что домовой отлеживался еще много дней за печкой, ждал, пока дом вернет силы и исцелит. И место это было памятно, тут стояла избушка ведьмы Анисьи, да только добрые люди ополчились против нее за то, что младенчика украла, и сожгли ее дом да и, наверное, саму ведьму. Посреди поляны стояли лишь обгорелки жилища: две обугленные стены с обвалившейся крышей.
– Ну спасибо тебе, что из беды выручил. – Никодим поклонился бывшему неприятелю. Вражда враждой, а надо быть благодарным и блюсти древнюю традицию. – Да только мне от тебя ничего не надо.
Хотел пойти, но ворон преградил путь.
– Что? Забыл, как я тебе перья ободрал? – огрызнулся домовой.
Птица отпрянула, перекинулась котом, который с протяжным мявом взгромоздился на охлуп избы.
Оборотень хотел, чтобы домовой вошел внутрь.
Никодим подумал и прошел за стены. Мало что осталось от жилища Анисьи. Валялись разбитые склянки, когда-то полные трав; котел с трещиной лежал перевернутым днищем вверх; книги с размытыми письменами болели обугленными страницами. В углу между двумя выжившими стенами темнела куча гнилого тряпья. Домовой припал к полу, стараясь услышать сердце дома. Поначалу было только холодное молчание, даже букашки не проявляли себя. Но потом дом вздохнул искореженными половицами и один раз натужно вздрогнул. Жив курилка! Живехонек!
Тут же зашевелилась куча в углу. Захрипела, заклокотала, перешла в долгий надрывный вой. Сажа задрожала, попыталась сложиться в человеческое лицо с еще более черным ртом и ослеплыми глазами. Будто в ней, в этой куче сажи, кто-то сделал дырки, из которых выглядывала тьма беззвездного мертвого неба. Приподнялась. Наконец выплюнула:
– Ну здравствуй. – С каждым слогом черный рот вытягивался шире и шире.
Никодим отпрыгнул.
– Ты кто?!
– Неужто не узнаешь меня, кутный бог?
– Анисья, ты?!
– Я, я. Ни жива ни мертва. Застряла между Явью и Навью.
– Я думал, все! Нет тебя!
– Многие так думают, может, оно и к лучшему.
Домовой молчал, ждал, что скажет ведьма. Не зря ведь ее прислужник принес его сюда.
– Тут я слаба, но ты можешь помочь мне.
– Чего это я тебе буду помогать?
– Потому что ты видел демонов пришлых, если бы не Самаил, то они бы тебя выпили, как скот.
– А кто они?
Анисья выкинула вперед изуродованную руку. Среди обугленных ошметков мяса белели кости.
– Духи голодные, духи нездешние, коих ырками кличут. Идут они следом за Ефимовой дочкой, жизнь из нее тянут, а всех, кто на их пути попадается, выпивают и души их жрут.
– А от меня чего ты хочешь? Моряк с дочкой как шли к старцу, так и пущай дальше идут с миром. Им, видать, привычно так.
– Алена убежала из дому к девицам на Купало, а ырки охочи до свежей крови, за нею пойдут. Вся деревня в опасности.
У Никодима екнуло сердце. Это как же так?! Ведь там и Глашка, и Иван, и Лука!
– Поглумиться хочешь? Зачем это рассказываешь? Люди тебя вон в пепел обратили. Только из угла и можешь вещать.
– Зла на людей я не держу, они такие, какие есть: глупые, порой алчные, но добрые. Я тебе помогу, а ты мне поможешь.
– Ребеночка не отдам! – рявкнул Никодим.
Ему еще памятно было, какими трудами удалось вернуть младенца Торчинова.
– Я и не забираю, как видишь, я уже не та.
– Тогда чего ты хочешь?! – взмолился домовой. – Ходишь вокруг да около, а сказать не можешь!
– Пойдешь на Ивана Купалу в чащу, Самаил покажет тебе, там найдешь перунов цвет, мне его принесешь.
– А деревне как помочь?
– Не перебивай! – хлестнула его окриком ведьма. – Подобное только подобным можно осилить. Отправишься на Соромные болота, цветок, с кровью смешанный, может нечистью управлять. Поставишь упырей против ырок. Если выживешь, то цветок мне принесешь.
Задумался Никодим. В тот единственный раз, когда домовой был на болотах, он чуть не стал трапезой для упырей, еле ноги унес.
– Думай быстрей, ырки уже на пути в деревню…
Голос ведьмы слабел. Она явно поторапливала Никодима оттого, что времени мало было у нее самой.
– Хорошо, чувствую, что ты скрываешь что-то, но вижу, что нужно защитить мой дом.
Темная фигура в углу почти скорчилась, Навь тянула ведьму обратно к себе.
– И последнее выслушай, кутный бог, – прошептала она. – Ребеночек Торчинов владеет силой древней. Нельзя, чтобы эта сила среди людей томилась, иначе, не зная ее, причинит он большое горе себе и остальным.
– Без тебя разберусь, – буркнул Никодим.
Но слова эти обожгли его, запали в сердце. Ведь все так, правду говорит Анисья. Если ведьмак из Луки выйдет, то что делать?!
Кот снова обратился в ворона. Самаил, имя-то какое мудреное. Так или иначе, старый недруг стал теперь союзником.
Птица сделала круг над домовым, ухватила цепкими когтями и подняла над поляной. Снова все уменьшилось, как на лубочной картинке.
Вечерело. Возвращались в сторону деревни. Горели костры, молодые праздновали Купалу. Столбы дыма от костров тянулись кверху, ворон пролетал сквозь них, и Никодим закашлялся от прогорклого чада.
– Да что же ты, глуподырый, через огнину меня тащишь! – выругался он.
Самаил лишь зыркнул одним глазом, но, кажется, стал аккуратнее планировать меж клубов.
А девицы с парнями внизу прыгали через кострище, хохотали. Заметил одну парочку – удалились в кусты, но Никодиму-то все сверху видно. Это кто там? Неужто Глашка? Глашка?! Не успел разглядеть – все осталось позади.
В сумерках увидел околицу, которая змеей заворачивалась вокруг деревни, потом большак, вьющийся промеж полей. Одинокий крестьянин на телеге сонно погонял шкандыбавшую лошадь. Поторопись, мужик, в ночь Купальскую нечисть покинет логова и побредет по окрестностям. За полями начиналась чаща. Приближаясь к ней, ворон будто натолкнулся на невидимую преграду, засучил крылами. Камнем полетел вниз. Ох, все! Настал конец! Сейчас в лепешку разобьются! Уже коснулись верхушек деревьев, как Самаил справился с неведомой силой, лег на крыло, просквозил между крон и выпустил Никодима. Домовой шандарахнулся о землю, но травяной ковер и заросли смягчили падение.
– Да что же ты меня бросаешь, я тебе чурка какая?!
Самаил его будто не слышал. Он перекинулся в кота и с хрустом вытянул спину.
– Что? Дальше лететь не можешь? – злорадствовал Никодим.
Кот вместо ответа отвернулся и пошел вглубь леса. Пришлось идти следом.
Перунов цвет еще называют разрыв-травой и огневиком, потому что только один раз в год, в ночь Купальскую, цветет он и светится ярче солнца. По этому свечению его и можно отыскать. Но этого мало – цветок охраняет нечисть, которая сама прикоснуться к нему не в силах.
Лес пугал, скрипел старыми ветвями, лаял лисами. Прятал звезды среди крон, неожиданно смолкал, чтобы надавить внезапной тишиной, а потом взрывался нечеловеческими криками. Даже дедушка-лесовик в эту ночь тихарился, чтобы не путаться с теми неприкаянными, что лезут из болот да омутов.
Любой домушка ночью зрит не хуже того же кота. Никодим ступал след в след за Самаилом, пока тот не замер, уставившись в одну точку. Светилась земля, светился частокол леса вокруг нее. Будто звездочка покинула небо и решила разогнать мрак, который поселился тут. Кажись, пришли. Вот он, перунов цвет, – ведьма не обманула.
– Чего встал истуканом? – шепнул Никодим коту. Тот напряженно вращал хвостом. – Не хочешь идти? Тогда сам пойду.
Не успел он сделать и нескольких шагов, как набросилась тень угластая. Зашуршала соломой, завоняла прелой листвой. Закружила, завертела. Хвать домового! Завязала ветвистыми пальцами. Угораздило же его на мавку нарваться! Ну все, теперь не отвяжется, не даст ходу.
А мавка держала Никодима, глаза деревянные натурально выкатила, ощупывала ими пришельца.
– Маленький щур, маленький, – проскрипела она. – Цветик украсть хочет.
Никодим проглотил комок в горле:
– Пусти меня, сестричка, не думал твой цветик брать.
– Тогда играть! Играй! – закричала мавка и высунула щербатый язык.
– Да что ты, куелда, ко мне приклеилась, как банный лист, пусти меня!