Война Владимир – Шелковица на Урале (страница 4)

Но «Баронесса» была готова.

Пётр Алексеевич готовил её к этой зиме с сентября. Он понимал, что надвигается что-то серьёзное. Не по сводкам Гидрометцентра — он им не доверял. По рябине. В том году рябина уродилась так, что ветви ломались под тяжестью гроздьев. В тетрадке его бабки, той самой, в клеёнчатой обложке, на странице сорок третьей значилось: «Ежели рябина обильная — жди зиму гибельную». Бабка писала с «ять», но смысл был ясен.

Эксклюзивный материал. Совет агронома № 9: «Народная примета про рябину — не просто суеверие. У этого дерева фенологический цикл действительно коррелирует с долгосрочными погодными трендами. Когда лето тёплое и влажное, рябина закладывает больше плодовых почек, потому что условия вегетации оптимальны. Но такое же лето часто предшествует холодной зиме из-за особенностей атмосферной циркуляции. Это не мистика — это статистика. Старые садоводы использовали рябину как биологический барометр, и я советую современным дачникам присматриваться к ней. Если в августе ветки красные от ягод — готовьте лапник, торф и мешковину к октябрю».

Пётр Алексеевич начал подготовку в октябре.

Сначала — влагозарядный полив. Три ведра воды, вылитые не под корень, а в ту самую кольцевую канавку, которую он прокопал по проекции кроны ещё весной. Это был его собственный метод, не описанный ни в одном учебнике. Смысл заключался в том, чтобы насытить влагой не верхний слой, а глубокие горизонты почвы — те, что на глубине штыка лопаты и ниже. Влажная земля промерзает медленнее, чем сухая. Вода работает как аккумулятор тепла: днём нагревается, ночью отдаёт калории корням. Разница в одну-две десятых градуса на глубине сорока сантиметров может стать разницей между жизнью и смертью.

Потом — мульчирование. Пётр Алексеевич привёз с торфяника три мешка верхового торфа. Торф был рыжий, волокнистый, пах болотом и чем-то древним, как захоронение мамонта. Он рассыпал его вокруг ствола слоем в двадцать сантиметров и чуть утрамбовал ладонями. Не сильно — сильно нельзя, мульча должна дышать.

Эксклюзивный материал. Совет агронома № 10: «Торф для укрытия корневой системы шелковицы нужно брать именно верховой, а не низинный. Низинный торф — чёрный, рассыпчатый, похожий на перегной — слишком быстро отдаёт питательные вещества и оседает. Верховой — рыжий, сфагновый — обладает уникальным свойством: он впитывает влагу в двадцать раз больше собственного веса и при этом сохраняет пористую структуру. Воздушные полости в такой мульче работают как теплоизолятор. Кроме того, верховой торф имеет кислую реакцию, что подавляет развитие грибковых инфекций, которые часто поражают корневую шейку ослабленных морозом растений. Достать его на Урале непросто, но оно того стоит».

Он доставал его в пойме реки Миасс, где среди заболоченных стариц сохранились остатки древнего верхового болота. Ездил на мотоцикле «Урал» с коляской. Коляска была набита мешками так, что мотоцикл заваливало на поворотах. Возвращался — продрогший, в грязи по самые брови, но довольный.

Третий этап подготовки был самым важным.

Оборачивание ствола.

В сарае, среди лопат, граблей и прочего инвентаря, у Петра Алексеевича хранился рулон старой мешковины. Настоящей, джутовой, ещё фабрики «Красный Октябрь», которую закрыли в начале шестидесятых. Мешковина была грубая, колючая на ощупь, с характерным запахом — смесью пыли, машинного масла и времени. Он разрезал её на полосы шириной в две ладони и начал обматывать ствол снизу вверх, делая нахлёст в треть ширины.

Движения его были точны и экономны. Хирургическая привычка: бинтовать, а не кутать. Каждый виток ложился плотно, но не туго, оставляя ткани пространство для микроскопического движения. Слишком тугая обмотка повреждает кору так же верно, как и мороз, — под давлением прекращается капиллярное движение соков, и дерево задыхается. Это Пётр Алексеевич знал от коллеги из ожогового отделения: тот рассказывал, что давящая повязка на ожоге опаснее самого ожога.

— Ты что, Петя, мумию из неё делаешь? — спросил сосед Фёдорыч, заглянувший через забор за какой-то надобностью.

— Шубу, — коротко ответил Пётр Алексеевич, не прерывая работы.

— Шубу... — Фёдорыч покачал головой. — Ты б себе сначала шубу купил, хирург. В пальтишке-то драповом до больницы небось зуб на зуб не попадает.

Пётр Алексеевич действительно ходил в том же драповом пальто, что и десять лет назад. Оно вытерлось на локтях и лоснилось на спине, но перешить или купить новое у него руки не доходили. Всё, что он зарабатывал сверх скромного прожиточного минимума, уходило на сад. На саженцы, на удобрения, на книги по дендрологии, которые он выписывал из Москвы. Книги приходили в картонных коробках, перевязанных бечёвкой, и он читал их по вечерам, сидя под абажуром с мёртвыми мошками внутри.

Дочитавшись до полуночи, он ставил пометки на полях простым карандашом. Почерк у него был, как и характер, — острый, угловатый, с длинными хвостами у букв. «Не согласен», — написал он на полях главы о зимнем укрытии шелковицы, где автор рекомендовал использовать рубероид. «Рубероид не дышит. Проверено».

Эксклюзивный материал. Совет агронома № 11: «Рубероид и полиэтилен — главные враги зимующего тутовника. В морозную погоду под ними скапливается конденсат, который днём, под солнцем, нагревается и создаёт парниковый эффект. Кора размягчается, поры открываются, и первая же ночная минусовая температура убивает клетки, которые уже начали просыпаться. Мешковина лишена этого недостатка: она гигроскопична, дышит и при этом держит тепло. Единственная альтернатива, которую я могу рекомендовать для Урала, — это современное агроволокно плотностью не менее 60 г/м², уложенное поверх лапника. Но если у вас есть доступ к старой джутовой мешковине — не раздумывайте. Она лучше любого спанбонда».

Зима семьдесят девятого пришла рано и без предупреждения.

Первый удар случился в ночь на пятнадцатое декабря. Столбик рухнул с минус двенадцати до минус тридцати восьми за четыре часа. Такие перепады — самые опасные. Дерево может выдержать долгий, ровный мороз, при котором ткани замерзают постепенно, слой за слоем. Но когда температура падает обвально, вода в клетках превращается в лёд слишком быстро, и острые кристаллы протыкают клеточные мембраны. Это называется витрификация — от латинского vitrum, стекло. Клетка становится стеклянной. Хрупкой. Мёртвой.

Пётр Алексеевич спал в ту ночь плохо. Ему снился операционный стол, на котором лежала Лиза, и он никак не мог найти скальпель, хотя точно помнил, что положил его на лоток. Он проснулся в холодном поту и сразу понял: что-то не так. Воздух в спальне был колючим, как битое стекло.

Он натянул валенки, накинул тулуп и вышел на крыльцо.

Мороз ударил в лицо, как пощёчина. Ресницы слиплись мгновенно. Луна стояла высоко, и в её свете сад выглядел застывшим стеклянным царством. Яблони стояли белые, обледенелые, похожие на скелеты неведомых зверей. А «Баронесса», обмотанная мешковиной, казалась сломанной шахматной фигурой — чёрный ствол на белом снегу, контраст резкий до рези в глазах.

Пётр Алексеевич подошёл к дереву. Протянул руку. Прикоснулся к мешковине.

Она была твёрдой, как фанера. За ночь влага, скопившаяся в волокнах, замёрзла, превратив ткань в ледяной панцирь. Он постучал костяшками пальцев — звук вышел глухой, деревянный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.