Война Владимир – Красный рассвет полководца (страница 2)

Из записок учителя истории. Урок третий: Испытание службой.

Сергей Петрович Михеев. Запись от 26 октября 1978 года.

Третья неделя нашей «каменевской эпопеи». Имя на доске обросло датами и стрелками. Сегодня пришла Катя Семёнова и молча положила на мой стол старую фотокопию – групповой снимок офицеров Генштаба, 1913 или 1914 год. «Ищете его?» – сказала она. Умная девочка. Он там есть. С теми самыми, огромными, «старящими» усами. Строгий, внимательный взгляд. Ещё не знающий, что через несколько лет мир перевернётся.

«Сегодня, – начинаю я, обводя класс взглядом, – мы поговорим не о бунтаре, не о будущем красном командарме. Сегодня мы посмотрим на образцового офицера императорской армии. На ту самую «надежду Российской империи», которая в один миг сама от этой империи откажется. Почему? Вот в чём вопрос».

Я указываю на фотографию, которую принесла Катя, уже приколотую к доске.

«Окончил Александровское училище третьим. Блестяще. Имел право выбирать роскошную гвардию в столице. А выбрал – «матушку-пехоту», 165-й Луцкий полк в Киеве. Почему? Чтобы быть ближе к больному отцу. Первая примета: для него служебный карьеризм не был главным. Главным были долг и семья. Это важно».

Рассказываю им историю, похожую на анекдот, но такую человечную. Как его, молодого капитана, не приняли в Академию Генштаба с первого захода – приняли за сорокалетнего «неперспективного» из-за пышных усов! И как он, вместо того чтобы сбрить их ради карьеры, оставил. И поступил блестяще на следующий год. «Уже тогда, – говорю я, – в нём жило некое упрямое достоинство. Он будет служить системе, но не станет рабски ей угождать. Даже в мелочах».

И вот он – элита. Слушатель Академии Генштаба. Годы учёбы – 1904-1907. Время цусимского позора и первой революции.

«Представьте этого блестящего офицера, – веду я рассказ. – Он не в окопах, он в аудиториях. Но его мир рушится. Поражение от Японии – позор для любого патриота. Революция 1905-го – кровавый хаос, в котором гибнут устои. Его кузены, Фотиевы, за революционную деятельность – в тюрьме. Его собственная жена, Варвара Фёдоровна, – единомышленник с вольнолюбивыми взглядами. В его душе – клубок противоречий: лояльность присяге и растущее отвращение к тому, кто эту присягу воплощает – к бездарному, ничтожному, с его точки зрения, Николаю Второму».

Я делаю паузу и рассказываю главное. Ту деталь, которую принесла сегодняшняя хроника. Цитирую по памяти слова его дочери: «Однажды он снял со стены портрет царя и вынес его из дома. Больше этого портрета никто не видал».

В классе – абсолютная тишина.

«Это не бунт на площади, – говорю я почти шёпотом. – Это тихий, домашний, но бесповоротный развод. Символический акт огромной силы. Офицер Генштаба, полковник, выносит портрет Верховного Главнокомандующего как ненужный хлам. В этом – весь будущий Каменев. Он не будет кричать. Он сделает. Решительно и молча».

Дальше – война. Первая мировая. Для Каменева – не романтика, а великая лаборатория краха. Он видит героизм солдата и потрясающую, убийственную бездарность верхов. Видит воровство интендантов, безграмотность генералов. И при этом – его профессиональная звезда взлетает стремительно: от капитана до полковника, начальника оперативного управления целой армии. Его ценят. Его характеристика, которую я зачитываю, – образец восторга начальства: «выдающийся офицер… достоин выдвижения на генеральские должности».

«И вот он, парадокс, – поднимаю я голос. – Вершина карьеры. Признание системы. А в душе – пустота. «Лозунг «За веру, царя и отечество»… давно не соответствовал его убеждениям». Вера в Бога ушла. Вера в царя вынесена за дверь с портретом. Осталось только отечество. Но какое? Империя, которую он видит из штаба армии, – прогнившая, истекающая кровью из-за глупости своих правителей».

Звонок, как всегда, не вовремя. Но сегодня он кажется логической точкой. Я стою у доски рядом с фотографией. Рядом с человеком на распутье. 1916-й год. Он – успешный полковник. У него любимая семья, блестящее будущее. И абсолютная, леденящая уверенность, что страна, которой он служит, идёт в пропасть.

«На следующем уроке, – говорю я, глядя на их задумчивые лица, – грянет Февраль. А потом – Октябрь. И наш блестящий полковник окажется перед самым страшным и самым честным выбором в своей жизни. Остаться в разваливающейся армии призрачной «демократии»? Уйти к белым, с которыми его связывает прошлое, но не связывает вера? Или шагнуть навстречу новой, пугающей, но полной дикой силы власти, которая одна, как ему начнёт казаться, может спасти это самое «отечество» от окончательного распада?»

Ребята выходят молча. Вовка Гусаров на прощанье кивает фотографии: «Крутой дядька, однако».

Да, Вова. Крутой. Потому что настоящая сила – не в том, чтобы слепо служить системе, а в том, чтобы найти в себе мужество её перерасти. Когда придёт время.

Я дописываю на доске мелом, под фотографией: «1914-1917. Вершина карьеры. Безверие. Выбор близок».

Из записок учителя истории. Урок четвёртый: Отчаяние и прозрение.

Сергей Петрович Михеев. Запись от 9 ноября 1978 года.

Прошла неделя каникул, но имя на доске не стёрли. Оно ждало. Сегодня в классе – предзимняя, сосредоточенная тишина. Все понимают: мы подходим к кульминации.

«В прошлый раз, – начинаю я без преамбул, – мы оставили полковника Каменева на пике карьеры и в пучине душевного кризиса. «За веру, царя и Отечество» – этот лозунг для него рассыпался в прах. Осталось только одно – Отечество. Но и оно трещало по швам. Что делать образцовому офицеру, когда рушится всё, чему он служил?»

Я подхожу к карте Первой мировой, висящей рядом.

«Он делает единственное, что может сделать честный солдат, когда штабные карты превращаются в фикцию. Он пишет рапорт. Не о повышении. О переводе в окопы. На передовую. Командиром пехотного полка. Его отговаривают: «Карьера, блестящее будущее!» Но его будущее – это гибнущая страна. Он идёт в «пекло» не за славой, а за правдой. За желанием разделить судьбу тех, кто реально воюет и умирает».

Рассказываю про 30-й Полтавский полк. Про март 1917-го. Ночную газовую атаку немцев. Пять часов ядовитого ада.

«И он, командир, не в укрытии. Он – в тех самых окопах, заполненных газом. Он руководит обороной, сам отравленный, задыхаясь. И отбивает атаки. Эта химическая травма останется с ним навсегда – неизлечимый кашель, приступы удушья. Это его личная отметина от старой, гибнущей войны».

Делаю паузу. Пусть представят: запах гари, хлорки, крови. Крики. И полковник, стиснув зубы, отдающий чёткие приказы сквозь спазмы в груди.

«И вот на фоне этого личного фронтового ада – Февральская революция. Каменев встречает её с надеждой. Наконец-то! Но очень скоро надежда гаснет. Временное правительство для него – болтуны и некомпетентные декораторы на краю пропасти. Войну продолжают, армия разлагается, страна катится в тартарары. И в этой круговерти он, командир полка, начинает видеть странную закономерность».

Я меняю интонацию. Говорю тише, доверительнее.

«В его полку, как в капле воды, – вся Россия. Митинги, комитеты, сотни партий. Он видит, как эсеры и меньшевики мечутся, говорят красиво, а дела – ноль. Видит продажность и пустоту «господ из Петрограда». И его острый, аналитический ум, вымуштрованный Генштабом, начинает выделять одну силу. Силу, которая говорит жёстко, без обиняков, чьи лозунги – «Мир!», «Земля!», «Власть Советам!» – как гвозди, вбитые в гнилое бревно. Он ещё не большевик. Но он – внимательный наблюдатель. И он ищет систему. Идейную, жёсткую, способную на действие. Ему нужен не митинг, а план спасения Отечества».

И вот он, переломный момент. История, которую не выдумаешь.

«Однажды к нему приводят задержанного в расположении полка постороннего солдата. Обычная история. Но солдат этот – большевик-агитатор. И Каменев вместо того, чтобы сдать его контрразведке, сам ведёт его к себе. И начинается разговор. Не допрос. Беседа. Длится часами. Продолжается несколько дней. Представьте: полковник императорской армии, генштабист, и простой солдат-пропагандист. Они говорят о войне, мире, революции. И агитатор даёт ему бумаги. Не листовки, а брошюры, статьи. Работы Ленина».

Я стучу пальцем по столу для акцента.

«Это ключевой момент. Не митинги, не плакаты, не речи Керенского. А текст. Анализ. Стратегия. То, что его мозг, воспитанный на военных схемах и картах, мог воспринять как высшую форму интеллектуального оружия. Его дочь позже напишет: «решающий идейный перелом произошёл, когда он… впервые познакомился с работами Ленина». В этих работах он увидел то, чего ему не хватало: жёсткий, безэмоциональный, но поразительно точный диагноз болезни России и рецепт её лечения. Пусть радикальный, пусть пугающий. Но – чёткий».

Я обвожу взглядом класс. Они ловят каждое слово.

«И он делает выбор. Летом 1917-го полковник Каменев становится убеждённым сторонником большевиков. Не из карьеры, не из страха. Из отчаяния и из логики. Он видит: эти люди знают, что делать. А главное – он видит, кто эти люди. Большевистская ячейка в его полку – это не сброд, а самые толковые, смелые и уважаемые солдаты и унтеры.

Те, на кого он мог бы положиться в бою».

Звонок. Но я знаю, что не могу остановиться на полуслове.