Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 95)
— Я подумаю об этом, — сказал его величество. — Пожалуйста, месье де Кретьен.
Ив поднялся и встретил взгляд ясных серых глаз графа Люсьена, исполненный такого презрения, что не могло быть сомнений: он распознал ложь.
Ив отвернулся. Граф Люсьен никак не мог ему помешать, ведь он знал о натурфилософии не больше, чем остальные придворные, и не в силах был его разоблачить.
Граф Люсьен подал его величеству плоскую квадратную шкатулку экзотического дерева, инкрустированную перламутром. Его величество открыл ее: внутри, на черном бархате, покоился золотой диск, изображающий его величество в римских доспехах, верхом, без седла, на боевом скакуне, с развевающимися по ветру волосами. Его величество вынул медаль из шкатулки, и она под действием собственной тяжести повернулась на крупно набранной цепочке, открывая на реверсе запечатленную Мари-Жозеф рельефную русалку, радостно резвящуюся в волнах.
Ив осознал, что совершил.
Колени его подогнулись, и он чуть было не упал. Схватившись за борт экипажа, он с трудом удержался на ногах. Он попытался поднять голову. Задыхаясь, не в силах оторвать взгляд от земли и от сверкающих спиц, он думал: «Лучше броситься под колеса. Как мне искупить собственную ложь, если не низвергшись в ад? Тогда мне не придется смотреть в глаза Мари-Жозеф и каяться за содеянное, не придется слышать последний крик русалки, не придется увидеть разочарование его величества, которое неизбежно постигнет его на смертном одре…»
Его величество надел медаль ему на шею. По толпе зрителей прокатился шепот одобрения. Ив наконец поднял голову, и по щекам его заструились слезы. Его величество улыбнулся.
— Вы обнаруживаете истинную скромность и похвальную чувствительность, отец де ла Круа, — произнес он. — Прошу вас, присоединитесь ко мне.
Ив сел в экипаж, ощущая невероятную слабость, словно сраженный тропической лихорадкой. Сидя рядом с королем, он плакал и отирал рукавом слезы, едва удерживаясь, чтобы не броситься ему в ноги, не признаться в обмане и не погубить себя и русалку.
Объехав двор, экипажи с грохотом прокатились в ворота и вереницей двинулись к площади Оружия. Плац окружала огромная трибуна. Жесткость позолоченных деревянных скамей смягчали бархатные подушки; на всех углах красовались большие букеты цветов. Воздух благоухал лавандой, рассыпанной на ступенях. Возле трибуны выстроились слуги, готовые проводить гостей его величества на их места и преподнести каждому серебряный кубок, увековечивающий память о Карусели. Зрителей развлекали жонглеры и певцы.
Кардинал Оттобони и прочие представители папской свиты провели его святейшество на предназначенное ему почетное место в королевской ложе. Лакей распахнул дверцу королевского экипажа.
— Займите место в моей ложе, отец де ла Круа, — сказал его величество, — и поддержите мой отряд.
— Да, ваше величество, — спускаясь по ступенькам, отозвался Ив.
— Я горжусь вами, — добавил Людовик, — горжусь вами, сын мой.
Ив оторопело обернулся:
— Ваше величество?..
— Ваша мать простила бы меня за то, что сейчас я открыл вам тайну, — произнес Людовик. — Она настаивала на том, чтобы я не признавал вас при жизни ее мужа.
Его коляска покатилась прочь по хорошо утоптанной земле. Принцы крови и фавориты галопом поскакали вслед за королем, чтобы подготовиться к состязанию.
«Сын его величества?! Возможно ли это?»
Ив точно во сне двинулся следом за слугой к трибуне.
«Это многое объясняет, — размышлял Ив. — Ссылку нашей семьи на Мартинику. Королевскую милость. Мое возвышение при дворе…»
Лакей проводил его в королевскую ложу. Ив без сил опустился на скамью, раздираемый противоречивыми чувствами — восторгом, скорбью, сознанием вины…
— Отец де ла Круа, — услышал он голос мадам Люцифер, — как мило с вашей стороны составить нам компанию, когда все остальные кавалеры нас бросили и не принимают в свои игры.
Наклонившись совсем близко получше разглядеть его медаль, она словно нечаянно, якобы лишь для того, чтобы не потерять равновесия, положила руку ему на колено. Поблизости сидели мадам и мадемуазель, в их свите пребывала и Мари-Жозеф. Ив не мог поднять на сестру глаза.
«Я этого не вынесу», — пронеслось в голове у Ива.
Однако ничего иного ему не оставалось. Мадам Люцифер и мадемуазель д’Арманьяк взяли его в кольцо справа и слева, прижимаясь к нему все теснее и теснее, околдовывая его чарующими звуками своих голосов, волнуя ароматами духов.
— Вы явились сюда, чтобы толкнуть меня на путь греха? — прошептала мадам Люцифер, его сводная сестра.
Пока Люсьен поспешно натягивал карусельный костюм и проверял, в исправности ли парадная сбруя Зели, Жак сбегал на голубятню и вернулся подавленный:
— Никаких посланий, сударь.
Люсьен кивнул. Он надеялся получить весть о том, что затонувший корабль найден, но не слишком-то тешил себя этой надеждой. Он заторопился в стойло. В шелковом шатре готовился к конному балету король.
— Месье де Кретьен, мне нравится ваш костюм.
— Благодарю вас, ваше величество.
Прежде «римские» королевские отряды всегда носили красное с белой отделкой и украшали доспехи и сбрую рубинами, перемежающимися бриллиантами. Люсьен не любил ярко-красного; ему, с его бледной кожей и светло-серыми глазами, он был не к лицу. Он предпочитал красновато-коричневый, синий и золотой; даже свои презервативы он завязывал шелковыми лентами синего цвета.
На Карусель он позволил себе надеть под красный кожаный панцирь колет золотой парчи, зная, что король в последний момент может приказать ему переодеться.
— Ваше величество, вы оказали мне милость, предложив выполнить какое-нибудь мое желание.
— Прямо сейчас, месье де Кретьен?
— Завтра оно утратит всякий смысл.
— Хорошо, если это в моей власти, — усталым голосом произнес король.
— Я молю вас сохранить жизнь морской…
— Не вздумайте! — вскрикнул король и продолжал уже спокойно: — Не просите у меня невозможного.
— Но иногда вы требовали от меня невозможного.
— И не упрекайте меня, — сказал его величество. — Неужели вы не цените мою жизнь, Кретьен?
— Больше собственной, сир, как вам хорошо известно.
— Это мадемуазель де ла Круа совсем заморочила вам голову своими россказнями о говорящих морских тварях и тайных кладах! Вот уж не думал, что вас способна одурачить женщина! Вам следовало взять ее…
— Я не беру женщин силой! — оскорбленно перебил его Люсьен.
— Вы чрезмерно щепетильны. Можно подумать, что вы христианин.
Люсьен с трудом удержался от резкого ответа. Если бы он попытался ответить на оскорбление, от этого не выиграли бы ни он сам, ни Мари-Жозеф, ни русалка.
— Ваше величество, взгляды мадемуазель де ла Круа весьма здравы и, в отличие от суждений ее брата, совершенно бескорыстны.
— Вы пытаетесь уверить меня, будто меня обманывает моя собственная плоть и кровь?
— Неужели подобного не бывало прежде, ваше величество?
Если Людовик рассчитывал поразить Люсьена, признав себя отцом Ива, то его ожидало разочарование; впрочем, король подозревал, что большинство придворных догадываются об этом, кроме, разумеется, Ива и Мари-Жозеф де ла Круа.
Людовик негодующе приосанился, неожиданно рассмеялся, умолк и снова превратился в воплощение достоинства.
— Ценю вашу искренность, Кретьен.
— Не стану называть Ива де ла Круа лжецом, — уточнил Люсьен. — Я лишь утверждаю, что у него есть веские причины для самообмана.
— А у Мари-Жозеф де ла Круа — нет?
— Какие же? Брат удостоен вашей милости. Сестра только рискует навлечь на себя ваш гнев.
— Я не могу отдать вам русалку, — промолвил Людовик. — Я не пойду на это. Не просите меня пощадить ее жизнь, давайте останемся друзьями.
Люсьен поклонился. «Я сделал все, что мог, — подумал он. — И более не могу ничего предпринять».
Он не надеялся на успех, но, хотя не терпел проигрывать, удивился, не испытав разочарования. Он был просто зол.
Мари-Жозеф большими глотками пила вино из серебряного кубка. Как только слуга снова наполнил его, она вновь его осушила.
«Какую-нибудь неделю тому назад, — размышляла она, — серебряный кубок, дар короля, привел бы меня в безмерный восторг! Всего неделю тому назад!»
Она махнула рукой, отсылая слугу, и поставила кубок на пол. Чуть-чуть захмелев, она, может быть, и расхрабрится, но, изрядно напившись, только навредит делу.
Трубы возвестили об открытии празднества, барабанная дробь провозгласила начало Карусели. Жонглеры и певцы кинулись прочь с плаца. Распространив запах дыма и смолы, вспыхнуло одновременно множество факелов, и площадь Оружия озарил резкий свет и протянулись длинные тени. Восточный край неба, напротив солнца, заполонила гигантская оранжевая луна.
Жить Шерзад осталось всего несколько часов.
Карусельные отряды галопом поскакали на плац.