Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 81)
— О русалке.
Если она придумала все про морскую тварь, то как могла догадаться… Впрочем, это не важно.
— Слава Богу, ты раскаялась, дитя мое, — с облегчением произнес он. — Иди же и не греши больше…
— Я не закончила! — вскрикнула Мари-Жозеф, глядя ему прямо в глаза. — Перстень Шерзад взял не матрос! Ты же знаешь это, но промолчал. Она сказала: «Перстень взял черный человек, человек в черном одеянии».
Она с трудом перевела дыхание, ее сотрясала дрожь.
— Этот черный человек — мой брат.
— Ты видела кольцо, ты догадалась…
— Я никогда его не видела. Ты забрал его, пока она была в обмороке, а в обморок она упала, когда ты насильно попытался кормить ее водорослями и снулой рыбой.
— Так, значит, она и вправду говорила с тобой… — прошептал он.
— Я не могла сказать королю, что мой брат — презренный вор. И я солгала! Я солгала, и моя ложь может стоить жизни Шерзад!
Ив вынул из кармана золотой перстень с сияющим камнем, рубином.
— Прости меня, — произнес он, — прости меня, я не знал…
Он бросился прочь из часовни.
Он кинулся вниз по склону холма к фонтану Аполлона, а Мари-Жозеф, с трудом поспевая, — за ним. Расталкивая посетителей, он промчался сквозь толпу, распахнул дверь клетки и сбежал по ступенькам. Грудь у него разрывалась от безумного бега.
Не замечая удивленных зевак, Ив сошел с помоста прямо в воду, мгновенно промочив рясу, и двинулся к статуе Аполлона.
— Русалка! Шерзад!
Русалка вынырнула из-под Тритона. Она плюнула в Ива струей воды и зарычала.
— Прости меня! Я не знал, не понимал, не думал…
Русалка следила за ним, вновь окунувшись в воду; над поверхностью виднелись только ее лоб и глаза.
Наконец в шатер вбежала Мари-Жозеф. Ив обернулся к ней:
— Скажи ей, что я взял кольцо, не думая, что причиняю ей боль. Я только удивился: как странно, в шерсти твари запутались рубины…
— Скажи сам, — выдохнула запыхавшаяся Мари-Жозеф. — Только осторожнее, не напугай ее.
— Я поймал тебя сетью, — начал Ив. — Я обрек на смерть твоего возлюбленного и приговорил к смерти тебя. Я не понимал твоей истинной природы. Прости меня. Я не знал, что ты разумное существо. Прости меня, ради Бога, пожалуйста, прости меня.
Он протянул ей перстень.
Шерзад запела, оплакивая возлюбленного, и медленно подплыла ближе.
За стенами шатра нетерпеливо забили копытами и зазвенели бубенцами упряжные лошади. Возчик стал дожидаться груза, который ему предстояло доставить к морю.
Мари-Жозеф присела на край фонтана Аполлона, сжимая руку Шерзад, поглаживая ее грубые темные волосы. Русалка полулежала на ступеньках, опираясь спиной на каменный бордюр фонтана, прижимаясь к Мари-Жозеф, согревая ее своим теплым обнаженным телом, пятная грязной водой. Она прильнула щекой к ладони девушки, оросив ее слезами. Та обняла ее, надеясь хоть как-то утешить. Траурная песнь Шерзад словно крошечными лезвиями вонзалась в ее кожу.
Ив прикрыл обезображенное лицо водяного шелковым платком и обернул его тело саваном. Он лично помог троим слугам поднять покойного водяного и положить в гроб. Ив заложил складки на саване. Слуги отнесли гроб в клетку, чтобы Шерзад могла попрощаться с возлюбленным.
Русалка умолкла. Она не притронулась к водяному голосом, но прижала перепончатые ладони к его груди. Пальцы у нее дрожали.
— Я не совершил над ним таинства соборования, не помазал тело его елеем, — произнес Ив. — Я был с ним, но не соборовал его…
— Ничего, — откликнулась Мари-Жозеф. — Морские люди не христиане. У них нет бога.
— А я ведь мог спасти его, — сокрушался Ив. — Если бы я только знал… Я спасу Шерзад, спасу ее народ…
— Верни Шерзад кольцо.
Шерзад вытянутыми пальцами взяла у него с ладони кольцо.
— Я похороню твоего возлюбленного в море, — сказал Ив, — обещаю.
«Я хочу отправиться туда вместе с ним, я хочу присутствовать при его похоронах и поразмышлять о своей жизни», — прошептала Шерзад.
Ив покачал головой.
— Дорогая Шерзад, — сказала Мари-Жозеф, — прости, но это невозможно.
Мари-Жозеф разделяла горе Шерзад, ей хотелось плакать, но она сдерживала себя, так как не могла предаваться печали перед лицом куда более горьких мук русалки.
Шерзад высвободила из-под платка спутанную прядь своего возлюбленного и вплела в волосы перстень.
Она склонилась над гробом; длинные локоны упали ей на лицо. Мари-Жозеф обняла Шерзад за плечи, но та сбросила ее руку, соскользнула по ступенькам и беззвучно ушла под воду.
— Я обрек на смерть ее мужа?
— Ее возлюбленного, ее сожителя, а не мужа, — поправила Мари-Жозеф. — Морские люди не женятся и не выходят замуж, они познают друг друга для наслаждения, а в Иванов день совокупляются…
— Знаю! Я предсказывал это, я обнаружил это, я видел это и мог бы сообразить, что столь самозабвенно не предается разврату ни одна неразумная тварь. В конце концов, быть может, они и вправду демоны…
— Церковь говорит, что нет, а Церковь же непогрешима!
Ив поморщился, расслышав злобу и сарказм в ее голосе.
Он помог слугам вновь поставить гроб на козлы. Они опустили крышку. Ив сам забил гвозди, вместе со слугами отнес гроб в телегу, дал возчику золотую монету и наказал тотчас отправляться в Гавр.
У русалочьего шатра Люсьен велел Зели встать на колени и осторожно спешился. В конце дня боль в спине терзала его, словно тигриными когтями. Он отчаянно жалел об отъезде Жюльетт, но не мог просить ее вернуться.
«Дурак же ты, — сказал он себе, — если столь трепетно относишься к моральным сомнениям мадемуазель де ла Круа».
Он был слишком горд, чтобы завлекать ее к себе в постель обещаниями, которые не сможет выполнить: ведь он никогда не женится на ней и не станет уверять ее, будто спасет русалку. Если Мари-Жозеф не нужна его дружба, его любовь, не нужно наслаждение, которое они могли бы дать друг другу, — что ж, значит, и ему не стоит проявлять к ней интерес.
Однако он не хотел обманывать себя: она нравилась ему, нравилось с ней говорить, он сочувствовал тому положению, в котором она оказалась.
Он вошел в шатер, радуясь, что сможет сообщить ей благие вести.
— Добрый день, граф Люсьен!
Мари-Жозеф отвела взгляд от слабой ряби на поверхности бассейна, отмечавшей траекторию движения русалки. Она улыбнулась ему, печально и застенчиво, и показала ему руку:
— Ваша мазь исцелила меня. Благодарю вас.
Он взял ее за руку только для того, чтобы к ней прикоснуться. Загрубевшую от работы кожу у нее на руках смягчили лосьоны месье и жизнь вне стен монастыря, ведь больше ей не приходилось скрести полы в наказание за проступки, но ее пальцы были запятнаны чернилами.
— Рад, что вы поправились.
Лицо его разрумянилось, но не из-за волнения в присутствии мадемуазель де ла Круа, а из-за выпитого вина.
— Вы хорошо себя чувствуете? Мне кажется, вы немного…
Люсьен усмехнулся.
Мадемуазель де ла Круа покраснела до корней волос, как в первый день их знакомства, когда она решила, что невольно оскорбила его каждым своим словом.
— Оставим это, — сказала она. — Меня совершенно не касается, почему вы пьяны в столь ранний час.
— Я пьян в столь ранний час, потому что у меня нет возможности в столь ранний час заниматься любовью, мадемуазель де ла Круа.
«Она более проницательна, чем остальные придворные, — гадал он, — которым невдомек, что иногда я заглушаю боль в спине вином? Или она просто храбрее других или бестактнее и потому не боится открыто упоминать об этом?»
Она отвернулась, решив, что смутила его; выходит, это он ее смутил. Он пожалел об этом, а чувство юмора ему на сей раз изменило.