Вонда Макинтайр – Эффект энтропии (страница 24)

Маккой с ненавистью посмотрел на него, глубоко вздохнул и обреченно сказал:

– Конечно, я вынужден подчиниться вам и даю слово ничего не делать этой ночью, – он рассмеялся, смех его был похожим на скрежет покореженной стали. – Мне некуда спешить. В моем распоряжении время всей Вселенной.

Он поднялся и вышел в коридор, крикнув на ходу:

– Оно в моей бутылке!

Лейтенант Ухура сидела на своем рабочем месте на капитанском мостике, с трудом удерживая рыдания.

«Ты – лейтенант, Ухура, – говорила она себе, – Ты – лейтенант. Помни об этом. Помни».

Это подействовало, и она не заплакала, не стала искать какую-нибудь тяжелую штуковину, чтобы швырнуть ее в Чехова, хоть за минуту до этого она готова была сделать и то, и другое. По мере того, как нарастало напряжение с каждым уходящим часом, легко возбудимый русский все заунывнее насвистывал какую-то родную ему мелодию, перемежая ее невнятными словами на своем языке. Слова, скорее, произносились, чем пелись, в том же фальшивом тоне, что и свист. А Ухура обладала абсолютным слухом, и сольные упражнения Чехова звучали для нее, как скрип открываемой двери, у которой проржавели петли.

Ухура понимала, что ее раздражение на Чехова вызвано тревогой за жизнь капитана. Доктор Маккой почему-то не вывесил бюллетеня о состоянии здоровья Джеймса Кирка после операции, которая была несколько часов тому назад. И никто не знал, чем объяснить молчание доктора, – возрастающей надеждой или очевидной безнадежностью. И дело было не в том., что Чехов свистел фальшиво, – он всегда фальшиво свистел, – а в том, что фальшивое однообразие превратил в пытку.

Спок тоже не возвращался на мостик и не давал о себе знать с тех пор, как покинул его. Ничего не известно и о Мандэле Флин, хоть она, скорее всего, находится в лазарете, раз Бернарди Аль Аурига руководил поисками сообщника нападавшего преступника.

Ухура, как от озноба, передернула плечами, припомнив о «паутине». Уроженка Земли, для которой терроризм остался в далеком прошлом, она знала о «паутине» только по рассказам, принимая эти рассказы за байки для длинных ушей, готовых ужасаться ради самого ужаса. Капитан Кирк и Мандэла Флин находились в лазарете, и не могут не выздороветь – Ухура в этом уверена. К тому же Мандэла самостоятельно покинула мостик, а это верный признак того, что она легко ранена.

Павел сбился в очередной раз, взяв такую фальшивую ноту, что Ухура все-таки поискала глазами чего-нибудь тяжелого, но открылась дверь лифта, и свист прекратился.

На мостик вышел Спок, и по его виду Ухура поняла, что весь ее оптимизм был сплошным легкомыслием, которым она отгораживалась от отчаяния и неизвестности.

Не говоря ни слова, Спок сошел на нижний уровень мостика. Остановившись у капитанского кресла, он слегка помедлил и решительно опустился в него.

Ухура сжала свои длинные пальцы. Ее охватило желание вскочить со своего места и убежать куда-нибудь подальше, чтобы не слышать того, что скажет Спок. Но он включил аварийную систему интеркома, и когда он заговорит, от его голоса нельзя будет спрятаться – нет такого места, на корабле, куда он не добрался бы. Чехов повернулся к Споку и застыл с каменным, цвета белого мрамора, лицом. Тишина и напряжение возрастали.

Спок прикрыл глаза набрякшими веками, затем открыл их и уставился взглядом прямо перед собой.

– Говорит капитан Спок, – начал он, и Ухура уже все поняла.

Никогда раньше, занимая кресло капитана, он не называл себя капитаном, но всегда – первым офицером или офицером по науке, хоть не однажды управлял кораблем во время длительных отлучек капитана Кирка. Его тоже никто не называл капитаном.

– …Считаю своим долгом сообщить вам что несколько минут тому назад Джеймс Т. Кирк, капитан корабля «Энтерпрайз», скоропостижно скончался. Он был смертельно ранен и не приходил в себя с того момента, как покинул капитанский мостик корабля. Смерть его была легкой – он не чувствовал боли.

Ухура ушла как можно глубже в себя, и слова скользили поверх ее сознания, по ту сторону незримой оболочки, которою она укрылась, чтобы защититься от боли. Осознание всей тяжести происшедшего должно доходить до нее не сразу, но постепенно, чтобы не похоронить ее под собой.

– В героической попытке прикрыть своим телом капитана была смертельно ранена командир Флин. Она погибла при исполнении воинского долга… Подозреваемый в убийстве взят под стражу. Никаких конкретных сведений о предполагаемых сообщниках обнаружить не удалось.

Спок замолчал и погрузился в себя, словно подыскивая слова утешения для экипажа, но не нашел. Резкий щелчок известил об отключении интеркома…

– Капитан мертв? – словно только что очнулся от глубокого сна Чехов, голос его звучал недоверчиво.

– Да, мистер Чехов.

– Но… но что же мы будем делать?

– Следовать своим курсом, – ответил Спок. – ., лейтенант Ухура?

Она смотрела на него невидящим взглядом и ответила так, словно вопрос дошел до нее спустя долгое время:

– Да, мистер Спок?

– Известите командование Звездного Флота о том, что произошло… и судебные власти… Мистер Аль Аурига несомненно, захочет ознакомиться с нашими свидетельскими показаниями в течение ближайшего времени. Наш долг – постараться как можно точнее изложить событие.

– Да, сэр, – понуро ответила Ухура.

Зулу неслышно вошел в крохотную каюту, которую он делил со старшим офицером по оружию Ильей Николаевичем. Каюта эта была вдвое меньше его каюты на «Энтерпрайзе». Возможно, что в другое время он досчитал бы унижением для себя делить с кем-то свое жилье. Но сейчас это его нисколько не волновало – его переполняла радость оттого, что он находится на «Аэрфене». К тому же «Аэрфен» нес патрульную службу в приграничном пространстве, и Зулу с Ильей Николаевичем несли вахту в разное время, так что каждый из них мог оставаться в каюте один – пусть и на короткое время.

Давно уже Зулу не чувствовал себя таким усталым и таким счастливым. Он отработал восемнадцать часов почти без отдыха, осваивая оружие на борту «Аэрфена» и его ведомых кораблей, оружие, эффективность которого зависела не столько от грубой механической силы, сколько от меткости и ловкости. На «Энтерпрайзе» все было наоборот. И он был доволен своими первыми успехами, «о не обольщен – до снайперского мастерства двух других офицеров-стрелков ему было еще далеко. И он готов был вступить с ними в дружеское, отнюдь не бессмысленное, соперничество.

Илья спал, мирно посапывая, как ребенок. И это посапывание никак не вязалось с обликом бодрствующего Ильи, который с первой же минуты пробуждения надевал на себя маску настороженности, подозрительности и даже откровенной враждебности. Он носил эту маску как свое собственное лицо, нисколько не интересуясь, какое впечатление он производит на своего нового коллегу.

Все члены экипажа ласково называли его Ильюшка. Но так как Зулу не услышал с его стороны предложения называть его этим уменьшительным именем, он обращался к нему по имени-отчеству. И Зулу не обижало это – он знал, что ему предстоит утвердить себя перед каждым членом экипажа корабля-истребителя, славного и своими боевыми победами, и традициями.

Илья был пониже его ростом, но схожего телосложения: мускулистый, худощавый и сильный. Его Прямые светлые волосы падали на лоб, достигая бровей, а сзади тяжелыми космами свисали ниже плеч. Своей манерой держаться он напоминал Зулу Спока: то же непроницаемое суровое лицо, тот же постоянный контроль над собою. Но он был землянином, подражающим вулканцу.

Присев на койку, Зулу снял с себя рубашку и принялся разуваться. Ботинки были тесными, еще не разношенными, и рука Зулу соскользнула с задника, когда ботинок неожиданно соскочил с ноги и полетел на пол. Зулу подался вперед, чтобы поймать его, но не успел. Ботинок тяжелым каблуком с подковой упал на пол, наполнив грохотом каюту.

Илья кошачьим прыжком взлетел с койки, приземлился на четыре точки, в руке его сверкнул нож. Зулу неподвижно застыл с рукой, протянутой к ботинку.

– Простите, – смущенно сказал он и почувствовал, как кровь прилила к его щекам.

Илья встал, недовольно хмурясь и складывая нож.

– Ничего страшного не произошло, – сказал он. – Но я должен предупредить вас, что я провел два года за границей во время стычки у Ориона.

Он сел на койку, спрятал нож под подушку.

– И, пожалуйста, не будите меня таким грохотом, когда я сплю, не подходите без предупреждения сзади. Вы поняли меня? У меня кошачьи повадки – могу и поцарапать.

– Я запомню, – пообещал Зулу.

Илья удовлетворенно кивнул. Пестрая русская рубаха, которую он носил нараспашку, подпоясывая ее кушаком, распахнулась, обнажив грудь: от левого плеча, наискосок до самого живота тянулся синевато-багровый шрам. Зулу не мог оторвать от него своего взгляда. Илья заметил это и пожал плечами.

– Сувенир, – односложно пояснил он, завалился на койку и, не сказав больше ни слова, мирно уснул.

Зулу разделся и забрался на свою узкую койку так тихо, как только мог. Вытянулся, почесал затылок, прикрыл глаза. Но спать не хотелось. Он притянул к себе трикодер, пристроил его у самого уха. Но у него еще не было времени, чтобы запрограммировать его на свой голос, да и разговаривать с компьютером в то время, когда рядом с тобой кто-то пытается уснуть, – не очень хороший тон.