Вольт Суслов – Дети города-героя[сборник 1974] (страница 84)

— Ну ладно, докладывай обстановку, — буркнул Арефьев.

Захлебываясь, забыв обиду, Женька выложил все подробности.

— Ничего, вроде все-таки соображаешь. — Арефьев явно был доволен, хотя и ворчал.

Разведчик Кухаренко улыбался до ушей.

Как-то посты охранения задержали у самого расположения бригады неизвестного. Пока конвоир вел его в штаб, по всему лагерю разнеслась молва: «Психа поймали!» Женька умоляюще посмотрел на Арефьева. Можно посмотреть?

Михаил Осипович встал.

— Пойдем вместе, посмотрим, что за «псих».

Пленный был жалок. Руки и ноги у него тряслись, словно сквозь них пропускали электрический ток. Лицо корчилось в гримасы.

— Ну и добыча! — потешались партизаны. — Где это ты, Петюха, добыл такого «языка»? Да отпусти ты юродивого, пусть идет своей дорогой.

Но конвоир, не слушая насмешек, хмуро сторожил своего пленного. Женьке жалко было этого несчастного. Надо же как скрутила болезнь человека. Хотели уж его действительно отпустить, но начальник особого отдела Жабин, старый чекист, остановил. Он долго наблюдал за арестованным со стороны. Что-то в юродивом показалось ему фальшивым. И потом его смутили яркие заплаты из красного материала на коленках. Уж больно новые и аккуратные они были. Когда пленному велели снять брюки, он задергался еще сильнее, замычал что-то и вцепился в свои штаны мертвой хваткой. Слезы покатились у него по щекам.

— Да ты не плачь, мы тебе хорошие, новые дадим брюки, — уговаривали его бойцы.

Но юродивый упрямо тряс головой и не соглашался отдать свои залатанные штаны.

Жабин приказал обследовать телогрейку. В карманах ничего не обнаружили, и только когда распороли ее, вдруг заметили под подкладкой кусок белого шелка, а на нем печать с орлом. Это был пропуск по немецким расположениям.

После этого пленник перестал дергаться. Он оказался матерым шпионом. Бывший белогвардеец Щербицкий учился в Германии в разведшколе и потом был заброшен на территорию Белоруссии в партизанские тылы. Все это Арефьев рассказал Женьке уже потом.

— Видал, как маскируются враги? Он здоровый человек, но с уродливой душой. И душу эту тоже должен разглядеть разведчик. Всех предателей и полицаев партизанский суд должен карать.

— Михаил Осипович, а заплаты у него зачем?

— А это опознавательный знак, чтоб полевая жандармерия, СС и СД своего пропускали беспрепятственно. Боятся нас фрицы, раз такого матерого шпиона не пожалели заслать. Видно, ждут от него сведений о бригаде. Ну, теперь пусть подождут. А нам много будет работы.

Несколько дней выдались поспокойнее. Арефьев ходил веселый, напевая себе под нос: «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой…». Лес стоял сказочный, жемчужный. По ночам поляны мерцали зеленоватым светом. Трещали от мороза сучья, словно где-то невдалеке топилась русская печь. Арефьев вошел в землянку, окутанный облаком белого пара.

— А ну, суворовец Кухаренко, собирайся, прокатимся с бубенцами. — И он пропел: — «Эх, мчится тройка почтовая вдоль по дорожке столбовой…»

Если Арефьев пел, значит, он ждал чего-то очень важного.

Женя вскочил, натянул тулупчик, валенки, и через десять минут уже полозья легких санок попискивали по дороге. Лошадь трусила бодро, — еще бы, всего с двумя седоками! Автомат и пистолет были у Арефьева. Женька оружия не брал. Арефьев ехал к железнодорожному разъезду, к знакомому стрелочнику дяде Степану. Тот передавал ему сведения. Дом его был недалеко от полотна, и он отмечал и считал немецкие эшелоны, успевая иногда подсчитать даже платформы с танками и цистерны с бензином. Арефьеву нужны были данные для предстоящей крупной диверсии.

Дядя Степан был дома, ждал. Лошадь привязали у ворот в проулке, разведчики юркнули в избу.

Разговор уже шел к концу. Арефьев записал на бумажке для Липачева — командира подрывников — все, что рассказал дядя Степан.

Пора было прощаться.

— Ну как, немцы-то часто заглядывают?

Дядя Степан не успел ответить, как вдруг замер с открытым ртом и только показал пальцем в окно. Прямо к избе двигались солдаты с короткими автоматами на шее. Арефьев быстро оценил обстановку. Уходить надо огородами. Сунул Женьке записку для Липачева:

— Доставишь. За мной не беги. Прячься. Обоим нам не вырваться. Уходи один, тебя не тронут.

Он говорил отрывисто, уже около окна:

— Уходи от избы подальше.

Женька выскочил из сеней в одной рубахе. Фашисты окружили дом. Последнее, что он видел, как Арефьев, пригнувшись, бежал задами к огородам, а там через 30–40 метров лес. Родной лес, спаси командира! Немцы заметили бегущего человека и открыли огонь. Только сейчас Женька понял, что Арефьев спасал дядю Степана. Был у партизан неписаный закон: не проводить операции в селах, потому что жителям грозила виселица или расстрел от карателей. Женька чувствовал в руке смятую бумажку и слышал выстрелы на огородах. По лицу его катились слезы, он шептал: «Скорее, скорее, Михаил Осипович, скорее же!» Ну почему так далеко все наши — и комбриг, и комиссар? Не знают они, что погибает лейтенант Арефьев. И нельзя бежать на помощь. Он должен доставить донесение в отряд. Это последний приказ командира. Бежать можно было только к лесу, туда, где отстреливается Арефьев. Но там сейчас фашисты. Значит, надо ждать темноты. Женька почувствовал, как немеют пальцы и колени. Выскочил-то из избы в одной рубахе. Заметил стог и бросился к нему. Забившись в сено, он стал ждать ночи. Выстрелы смолкли. Что это значит? Ушел Арефьев? Или?.. Он вспомнил, как пел сегодня Арефьев: «Три танкиста, три веселых друга…» Вдруг он услышал голоса совсем рядом. Немцы! Записку он перетер в пальцах. Он помнил ее наизусть. Вытащил из карманов патроны. Если схватят — не докажут, что он партизан.

Но разговор шел по-русски.

— Эх, убили парня. А где же второй? Они вдвоем приезжали. Искать будут, все перероют. Но, может, не видели второго-то? Где же он? Пропадет ни за что.

При этих словах Женя решил вылезти. Двое мужчин удивленно уставились на растрепанного мальчишку в одной рубахе. Видно, они догадались, кто он.

— Ты что, парень, сдурел! Беги скорей, а то за напарником последуешь.

Один скинул ватник и набросил на Женьку:

— Беги, пока не схватились. Неровен час, донесет кто про тебя. Сволочей еще хватает.

Женька кинулся к лесу. Только сейчас он понял, что идет по последнему пути Арефьева. Лейтенант дорого продал свою жизнь. Он отстреливался до последнего. Видно, немцы уже подобрали своих убитых и раненых, на снегу остался только партизанский командир. Вот и он. Женя остановился. Смотрел и не мог тронуться с места. Словно окаменел. Исколотый штыками Арефьев лежал раскинув руки, уткнувшись лицом в землю. Снег уже запорошил его темные кудрявые волосы, и казалось, командир слушает землю. Женя попробовал поднять его и протащил несколько шагов. В стороне поселка послышался треск мотоцикла. Женька вспомнил слова командира: «Разведчик при любых обстоятельствах должен доставить добытые данные». Стиснув зубы, не замечая слез, он осторожно опустил тело командира на холодную землю и побежал к лесу. Когда он дошел до первых партизанских дозоров, уже светало.

Первый рассвет без Арефьева. Теперь к счету фашистам прибавился и счет за убитого командира. И Женька мстил. Он ходил в разведку наравне со всеми. Даже участвовал в рукопашном бою.

А в апреле 1943 года разведчик Кухаренко наскочил прямо на опешивших фашистов. В первую минуту Женя и сам растерялся. Но потом выхватил гранату и швырнул ее в гитлеровцев. А пока они опомнились, он уже бежал по вспаханному полю к реке, зажав в руке последнюю гранату с вырванным кольцом. Стоит расслабить пальцы, и она взорвется. Пусть только эти гады фашисты подойдут поближе. Они дорого поплатятся за это. Он погибнет, как тот комбат у разбитого орудия, как Арефьев…

Его преследовали на бричке, не стреляли, — видно, хотели взять живым. Холодная жирная грязь липла к сапогам, тянула к земле. К реке, скорее к реке, там свои, они ждут, ждут. Еще немного, ну еще! Холодная вода обожгла лицо. Женя плыл, подгребая левой рукой. В правой он продолжал сжимать последнюю гранату.

Когда обессилевшего разведчика подобрали партизаны, он успел сообщить о засаде и протянул сведенную судорогой руку. Кто-то осторожно вставил проволочку вместо предохранителя, и тогда только вынули шершавую «лимонку» из побелевших мальчишеских пальцев.

За бой у Коптева и за ценные сведения, добытые в разведке, Евгений Кухаренко был награжден орденом Красной Звезды.

Но получил он этот орден только через двадцать лет.

Так уж получилось. Соединилась партизанская бригада с Красной Армией и влилась в регулярные части. А 15-летнего Женю отправили в Ленинград учиться. Выдали ему паек, вручили партизанскую лошадь Маруську, и так верхом отважный разведчик добирался до родных краев. Где-то в Псковской области сдал он Маруську под расписку местному председателю колхоза. Тот принял ее с уважением и радостью. В разоренном войной хозяйстве она была настоящим сокровищем.

На этом закончился боевой путь разведчика Евгения Кухаренко.

А морозным февральским днем 1966 года шагали рядом два человека. У обоих одна фамилия — Кухаренко. Один — рабочий-токарь на ленинградском заводе. Другой — школьник. Отец и сын. Евгений Николаевич Кухаренко возвращался домой сразу с двумя наградами — новеньким орденом Красной Звезды, к которому он был представлен еще двадцать лет назад, и с медалью «20 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». И как 25 лет назад, на шее у него алел галстук. Но только теперь уже он стал почетным пионером. Галстук повязал ему сын Игорь по поручению районного пионерского штаба. Игорь был тогда учеником 4-го класса, как и отец его в ту далекую пору, когда он стал разведчиком партизанской бригады имени Суворова…