Вольт Суслов – Дети города-героя[сборник 1974] (страница 54)
С улицы донесся могучий бас Веры Никодимовны:
— Нет, Паша, нет! Не могу! (Это бригадирша за нами пришла — почему на работу не выходим.) Нет, Паша, сегодня не пойдем. (Пауза.) Завтра, Паша, завтра. Двойную норму сделаем…
Мы дружно взвыли.
Вера Никодимовна вернулась через час. Она распахнула дверь и приказала:
— Выходи на улицу!
— Штаны отдайте, — робко сказал кто-то.
— Никаких штанов. Марш на улицу!
Впервые мы видели нашу Никодимовну
— Сложить барахло на телегу! — распоряжалась Вера Никодимовна. — Живо! Одна нога здесь — другая там! Рубахи, одеяла — ничего не оставлять! Всю заразу тащи́те!
Мы забегали как угорелые, жарко стало. Скоро на телеге выросла гора тряпок — будто у старьевщика в лавке.
— Иван, садись на телегу, держи вещи, чтобы не упали. Остальные — строиться!
— Я тоже хочу на телегу!
— И я!
— И я!
— Разговорчики! Сказано, строиться!
Мы построились. Ванька победно улыбался, сидя на вершине одежной горы. Солдат тронул свою лошаденку.
— Шагом марш! — скомандовала Вера Никодимовна. — Направо! Прямо!..
Так мы и пошли вдоль поселка в одних трусах. Хорошо, время рабочее — все в поле. Только редкие собачонки глядели из-под заборов, провожали нас нервным лаем. Время от времени Вера Никодимовна кричала: «Бегом марш!» — и мы бежали, пока не становилось жарко. Впереди по булыжникам гремела телега, и Ванька орал:
— «Синенький скаромный палаточик!..»
В лощине за поселком стояла воинская часть. Часовой с винтовкой встретил нас как старых знакомых:
— Милости просим!
Вера Никодимовна махнула рукой: проходите! Лицо у нее было такое: скажи что-нибудь поперек — не сдобровать!
Мы шагали мимо складов, мимо палаток, парусиновых и фанерных, мимо строевого плаца, мимо полевой кухни — оттуда тянуло чем-то вкусным, мимо зачехленных пушек. Из палаток выскакивали бойцы, командиры. Повар в белом колпаке выбежал навстречу. Даже взвод на плацу нарушил равнение. Все глядели на нас.
— Ну, цирк!
— Откуда такие?
— Пополнение пришло!
— Теперь Гитлеру каюк…
— Взводный у вас больно сердитый…
Мы шли сквозь строй опустив головы. Даже Витька Некрасов и тот скис. Только Вера Никодимовна шагала глядя прямо перед собой и, казалось, не замечала ничего вокруг.
— Стой!
Остановились около бревенчатой баньки. Из трубы курился дымок. Распахнулась дверь, и на пороге появился усатый старшина в гимнастерке без пояса и босиком. Прищурясь, он оглядел нас:
— Здравствуйте, хлопчики!
Мы нестройно ответили.
— Будьте добреньки пройти за мной, хлопчики, — сказал старшина.
В тесном предбаннике пахло березовым веником и чистой доской.
— Скидавайте, скидавайте, хлопчики, не стесняйтесь…
Мы разделись и стояли переминаясь с ноги на ногу.
— Что ж вы, хлопчики, ёки-маки, в бане живете, а шпиёнов развели?
Это была правда. Мы действительно жили в бане, а наши воспитатели в предбаннике. Но разве мы виноваты, что единственным свободным домом, в котором нас могли поселить, оказалась старая баня?
И потом — печки в этой бане не было. Кто-то разобрал ее на кирпичи еще до нашего приезда.
Мы стояли потупясь. Ужасно глупое положение, когда стоишь голый, а тебе читают нотацию. В буквальном смысле спрятаться некуда.
— А теперь в мыльню, пожалуйста, — сказал старшина. — Воды немного, так что… Мочалки, мыло — все там.
Он вышел на улицу.
Славная была та баня! Дыхание сперло, глаза щипало от дыма, в котором мы друг друга еле видели, а голоса наши гудели, как в железной трубе. Мы хохотали, пели, орали, обливались водой и все-таки ухитрились помыться.
В предбаннике грудой была свалена наша одежда. От нее шел горячий больничный запах.
— Чуете? — сказал Ванька. — Дезинфекция…
С трудом мы разобрались, что чье. Кое-каких пуговиц не хватало. Иногда самых важных.
Я выскочил на улицу. На ступеньках сидел старшина и строгал палочку финским ножом.
— С легким паром, хлопчик, — сказал старшина.
— Спасибо!
Я завернул за угол и остановился как вкопанный. В лопухах у задней стены бани сидела Вера Никодимовна и тихо всхлипывала, прикрыв лицо ладонью. Я тихонько пошел обратно. Первый раз в жизни я видел, как учитель плачет.
Радоваться надо, а она плачет.
Концерт
По вечерам, укладываясь на койки, мы пели. У Ваньки был абсолютный слух — так считала Вера Никодимовна. Ванька запевал. Он терпеть не мог фальшивых нот, и мы старались вовсю.
Пели все подряд — и революционные, и военные песни, и русские народные, и про беспризорников — «блатные», как говорила Вера Никодимовна. Этих песен она не любила. Напоследок Ванька всегда пел свою любимую — «Там по Чуйскому тракту…» — песню про шофера Колю Снегирева и шофершу Раю, которую Коля полюбил.
«Раз из дальней поездки, из Чуя, — говорится в этой грустной песне, — возвращался наш Коля домой, форд зеленый с улыбкою Раи мимо Коли промчался стрелой…»
Десятки раз мы ее пели, но меня всегда пробирала дрожь, когда доходили вот до этого места: «Поворот, поравнялись машины, Коля Раю в лицо увидал, повернулся и крикнул он — Рая! — и на миг позабыл про штурвал…»
Вера Никодимовна не входила к нам, когда мы пели, а слушала из своего предбанника. Только если мы начинали что-нибудь забористое, Вера Никодимовна, не вставая с койки, стучала в дверь длинной клюкой, специально для этой цели припасенной.
В тот знаменательный вечер, как раз когда мы пели: «И однажды признался ей Коля, но суровая Рая была…», дверь отворилась и на цыпочках вошла Вера Никодимовна, а за ней — тоже на цыпочках — Рюмочка.
Мы замолчали, но Вера Никодимовна замахала руками — пойте, пойте! — и села на ближайшую койку.
Когда мы кончили петь, Вера Никодимовна сказала:
— Мальчики, мы должны подготовить концерт для тех красноармейцев.
— Мы не умеем, — буркнул Женька из-под одеяла.
— Умеете! Петь — умеете. Стихи читать — умеете. Даже сочинять пытаетесь. Танцевать, конечно, не умеете… Но это не беда. Танцевать будет Ирина Александровна.
— Что вы, что вы! — воскликнула Рюмочка. — Ни за что!