Володя Злобин – Тебя полюбила мгла (страница 2)
– Цирон, Пра-божий ты выкидыш! – вдруг снова завопил Нир.
У меня свело живот, когда солнце закрыл вороной зобр Цирона. Чудовищный зобр. Гигант среди зобров.
– Звал, старик? – проблеял лохматый Цирон.
Я ненавидел его. Даже сейчас я с нездоровым удовольствием представлял, как в его тучную спину врезается южаково копье. Как он неуклюже валится с зобра. Как копыта вслед топочущих превращают его тело в кусок фарша…
– Будешь асбашем, – ответил Нир. – Уводи левый бок!
Я ненавидел его не за то, какой он таборянин. Не за то, что перечит отцу или не бреет голову…
– Давно бы, так-то! – Цирон на ходу отпил из бурдюка, обливаясь и плюясь.
– Встретимся на тракте! – вскричал Нир.
Вскинув булаву над патлатой башкой, асбаш Цирон увел левый бок. Нас осталось около тридцати, а его ватага отдалялась быстро. Но даже когда он превратился в маленькую черную точку – не больше мухи – я все еще желал ему подохнуть.
Сегодня, завтра, в следующем году – не важно.
Но лучше все-таки сегодня.
Была у меня раньше подруга. Михаль. Озорная девица с большущими темными глазами. Как у совы.
Все таборяне, как мальчики, так и девочки, растут вместе. Вот и мы с Михаль росли вместе: в одно время учились объезжать зобров, выделывать шкуры и охотиться в лесах Глушоты. Мы стали близки. Ближе, чем с другими таборянами.
Чем с отцом – подавно.
Быть может, это и злило его? Или его ненависть ко мне не имеет под собой почвы? Я не знаю.
Но когда мы с Михаль решили стать еще ближе… Ближе, чем просто друзья… Отец нам не дал.
Я помню, как он привел меня на нижние палубы, в зобровый хлев. Специально выбрал момент, когда животные паслись за Гуляй-градом. В хлеву было грязно – до рези в носу воняло силосом и навозом. Тростник на полу был нечищеный – настолько, что лип к сапогам.
– Зачем мы здесь, барон? – спросил тогда я. В каком-то стойле мычал напуганный зобренок.
– Не догадываешься, значит, хорек? – Отец улыбнулся так паскудно, как умеет только он.
Он провел меня в стойло, откуда раздавалось мычание. Театральным жестом отомкнул дверцу…
Меня затошнило.
В куче душного сена копалось огромное нечто. Розовое, мохнатое, оно пыхтело и будто жаждало зарыться в несвежий стог, разбрасывая в стороны какие-то рваные тряпки. Тогда отец подбавил в фонаре огня – и я оцепенел.
На сене блестело заплаканное лицо Михаль. С заткнутым тряпкой ртом, с кожей белее молока.
Она лежала мертвецом, боясь пошевелиться, но взгляд ее был прикован ко мне. В совиных глазах не мелькнуло ни мольбы о помощи, ни какого-то подсознательного стыда. Осталась лишь ошеломляющая пустота.
– Так-то, паря! – закряхтело большое мохнатое нечто. – Посмотри, как трахаются таборяне!
И это был Цирон. Потный, волосатый с ног до головы подонок, который выбрал в жены Михаль.
Отец тогда сказал, что это урок. Что привязанность к женщине – слабость. Но я…
– Хорек! – Крик асавула выдернул меня из омута воспоминаний. – Гляди по сторонам!
Обломанный сук чиркнул по куртке, и пришлось пригнуться. Перейдя на рысь, ватага асавула вошла под полог леса. Под копытами хрустели сосновые ветви, замшелые камни разлетались в стороны. Зобры фыркали, но упрямо перли через сосняк, взбираясь по песчаной насыпи.
– Гото-о-овсь! – протяжно заорал Нир.
Впереди забрезжил свет, и зобр асавула сиганул вперед. Исчез за насыпью. Вслед за ним исчезали другие таборяне – один за другим прыгали в небытие. За холмом слышался шум сечи.
– Давай, вперед, – прошептал я Храпуну, вынимая из седельной сумки сулицу с трехгранным наконечником. – Ну!
Когда Храпун оттолкнулся от насыпи, солнце на миг ослепило меня. А следом тряхануло о землю так, что я чуть было не выронил сулицу. Впереди бушевал бой, навязанный Ниром.
На тракте рядком встали фургоны, запряженные ишаками – не меньше дюжины. А около них, теснимые разномастными шкурами зобров и черными крыльями таборян, толклись южаки. В сверкающей стали, с броскими значками и ярко-синими плюмажами на заостренных касках, они виделись игрушками. Чем-то, что никак не годится для доброй сечи.
Справа, в голове южаковского каравана, поднимался столп густого дыма. Там бесновалась ватага Илая. Черное натекало на синее, сдавливало, перемешивало и натекало с новой силой. Слева же раздался зубодробительный треск. Верно, Цирон со своими парнями обрушился на южаков тыл. Наступил синим на хвост, отрезав путь к бегству.
Битва разлилась на три стычки. Разделяй и снимай урожай – вот удел таборян.
Я ударил пяткой в бок Храпуну. Зобр с ревом влетел в прогал между таборянами и оказался в самой гуще. Один южак попал под копыта и сразу сгинул. Другой встретился с толстым лбом Храпуна и, пролетев пару саженей, глухо отзвенел по фургону.
Вокруг была каша: таборяне бились верхом, давили и секли пеших южаков. Те вопили и отступали, пытаясь сохранить строй меж повозок. Они кололи копьями, тыкали длинными клинками куда придется, взводили арбалеты… Краем глаза я заметил серебряную косу Нира. Он спрыгнул на землю и грациозно, как цапель, крутился среди южаков, размахивая заговоренным мечом. Гибкий, словно плеть, тот изгибался как мечу было не положено: ходил волнами, струился по воздуху, огибая щиты. Нир часто-часто звенел о нагрудники и каски, но порой и тракт пачкал. Горячей южаковой кровью.
Но Нир был в меньшинстве. Подняв Храпуна на дыбы, я замахнулся. Сулица коротко ухнула. Какой-то усатый южак – аж с кучей перьев на макушке – выронил клинок. Удивленно уставившись на конец древка, торчащий в паху, он рухнул под ноги асавулу. И больше не поднялся.
Южаки дрогнули, попятились – и старик достал второго кряду, полоснув по ногам.
Новую сулицу я метнул вслепую – в ту же стайку южаков, скучковавшихся как воробушки. Попал или нет, я не заметил. Остатки нашей ватаги, что только спустились с насыпи, с грохотом врубились в их ярко-синее пятно. Пятно отвечало воплями, щедрыми брызгами, стонами и затем бульканьем, пока его не домололи в костную муку, смешав с песком.
– Брысь из сшибки, хорек! – рыкнул на меня сосед-таборянин. Решив было возразить, я скоро передумал, когда обух его топора чуть не вмазал мне по виску.
Я крутанул Храпуна, и зобр выбился на открытое пространство. Склонившись за третьей сулицей, я вдруг покачнулся. Что-то сравнимое с ударом дубины, жахнуло по плечу и теперь не давало распрямиться.
Неловко изогнувшись, я разглядел блестящий наконечник, торчащий под мышкой. А за крылом – голубое оперение арбалетного бельта.
– Пса крев! – выругался я, обламывая наконечник. Под курткой становилось мокро и горячо.
Я завертел головой, прикрываясь крылом как щитом, но так и не разобрался, откуда прилетел бельт. Пока не увидел синий росчерк, промелькнувший прямо перед носом. Наискось, в какой-то пяди от холки Храпуна.
С крыши фургона спрыгнул силуэт. Белый с синим.
– Не уйдешь, – сплюнул я и развернул зобра. Пальцы нащупали на поясе кистень.
Храпун бодро прорысил по тракту и с наскоку вклинился между фургонами. Полетели щепки, у самого уха заржал ишак. Тот самый южачишко взвизгнул и, оборвав поводья ишака, шмыгнул за угол.
Он петлял между фургонами, что-то верещал, но не тут-то было.
Я настиг его через три повозки. Погнал Храпуна по дороге, а сам обежал с борта, и у другого фургона…
Мой кистень звякнул цепью, с размаха грохнул по стали. Южак закружился на пятке, будто в нелепом танце. Плюхнулся в песок неуклюже. Задергался, захрипел. Песок окрасился в славные цвета мести. Синие перья на смятой каске стали пурпурными.
Щеки горели, а сердце так и лопалось в исступлении. Приятное чувство! Я перевернул южака на спину носком сапога.
– Тьфу! Мозгляк вшивый, – поморщился я. Мальчишка был сильно младше моих лет. Волос что стружка, а подбородок гладкий, точно у девки. И только под носом, где стало красно от крови, что-то пушилось.
Слабая добыча. Даже голову забрать постыдно.
Отец опять поставит к печи.
Итого полторы головы. Усач с сулицей в паху и мальчишка с пробитым черепом. Две с половиной головы, если бросок наугад кого-то задел…
Но Пра-бог требует больше голов.
В хвосте каравана я встретил лишь досаду.
Ватага Цирона давно разобралась с южаками и теперь лениво добивала раненых.
Зря, выходит, потратил время, затыкая паклей раненое плечо.
– Остался кто? – как бы мимоходом спросил я у таборянина, сидевшего возле трупа.
– Из южаков-то? – уточнил тот, примеряясь, где рассечь шейные позвонки. – Не-а, всех забили. Разве что в колымаге той.
Не отвлекаясь, он ткнул в сторону последнего фургона. Возле того полукругом столпились таборяне, а сам фургон скрипел и раскачивался. Он отличался от других. Лазурный кузов с золотистыми узорами, бесполезные фигурки на покатой крыше… Перед резными козлами валялись ишаки. Три или четыре туши – только по ногам считать. По ним, окоченевшим в странных позах, точно валуном прокатили.
Храпун подо мной встревоженно засопел.