Володя Злобин – Отец лжи (страница 6)

Может, настоящая любовь – это когда оттаскивают взаправду?

За окном прошуршала машина. Комнату озарил набежавший свет. На стену поползли голые тени деревьев. Они шевельнули мысли, и голову прострелила догадка.

Толя Фурса всё знал. Ему рассказали или он подслушал. Толя звонил, чтобы снять с себя подозрения.

Рука скомкала простыню.

Этих-то можно понять. Они рисковали, проявили решимость. А этот... трус. Фурса догадывается, что он следующий, поэтому осторожничает, ведёт, как ему кажется, двойную игру. В Толе раздражала эта его предусмотрительность. Она не могла защитить. Смех днём и увещевания вечером, тонкая грань между заискиванием и независимостью – всю двойную дипломатию, которую вёл Фурса, могла прервать обычная плюха. Толя выстроил какое-то своё Мажино, а немцы как всегда обойдут с фланга.

Почему же не над ним? Почему?

Человек мгновенно распознаёт унижения. Достаточно резкого оклика, как сердце в пропасть, как в желудке – льдина. Не надо мной ли? Не я ли?

Первые дни Пальцы ходили пристыженные, опасаясь, что появился повод нажаловаться отцу. В школе стало хорошо и спокойно – вот бы растянуть четыре оставшихся окна на год. Было даже жаль наблюдать за шушукающимися в стороне парнями, но внутри сыграли пацанские понятия, и тайна осталась тайной. Затеплилась надежда всех угнетённых: вот сейчас за то, что не рассказал, меня наконец-то полюбят и оценят.

Не полюбили.

Проверить поручили Фурсе. Толя долго переминался, не туда переставляя ноги. Ему нравилось млеть перед остальными. Он самодержно владел чужими взглядами, которые не могли ни окликнуть, ни поторопить. В школьном коридоре Толя Фурса был таким, каким станет лет через двадцать – сонным дьячком-начальником.

Девочки тоже рядом, сбились в притихшую стайку. Они хотят вскрикивать и трепетать.

Толя смотрит снизу вверх, смотрит насмешливо, будто он больше ростом. Чайка скрестил руки – опасные, щетинистые, смуглые руки. Гапченко смешно ревнует Вову Шамшикова. Тот намеренно, от стыда, поглощает Копылова неинтересным ему разговором. Вова вряд ли кого защищал. Это он для себя, для будущего портфолио. Пухлый отличник, без которого не было бы почти законченной игры. Он хуже всех. Хотя нет, хуже всех Фурса... Почему?

Потому что гнобить должны были его.

– Чего трубку тогда бросил? – обиженно начинает Фурса, – Это невежливо вообще-то.

Пальцы не придумали ничего лучше. Даже Шамшиков разволновался и получил четвёрку. Пальцы боятся порезаться. Они ждут про стекло.

– Да там окно разбили, не до того было. Вообще мог бы и раньше поинтересоваться.

– Окно!? – вскрикивает Гапченко, – Кто же такой подлец?

– Я бы попросил! – шутливо замечает Чайка, и Копылов хрюкает, оценивая остроту. Сегодня эти двое особенно неприятны. Плотные, мускулистые, Копылов так вообще ходячее мясо, на нём вот-вот порвутся брюки и замешкавшегося Фурсу прибьёт монструозным крупом. Чайка поджар, он атлетичнее, парень единственный, кто всегда закатывает рубашку, играя рельефными предплечьями. Ему хочется подражать, вот отчего возникает вопрос:

– Что попросил бы?

– Не понял? – переспрашивает Рома с полуулыбкой. Приходится разжёвывать, хотя Вова Шамшиков сразу обо всём догадался и отошёл к девочкам, – Антон спросил, что это за подлец мог разбить окно. Ты заметил: "Попрошу!", типа... но-но, не нужно грязи! Ты так ответил, словно Тоша сказал это про тебя. А Фил понимающе засмеялся. Словно это тоже про него.

Хотелось сказать, что Фил заржал, а не засмеялся. Но это же Фил. Про него так не говорят. Он отлип от телефона, ухмыляясь, смотрит на Чайку. У того руки вниз, ладони втиснуты за ремень. Предплечья напряжены – поза борца, спорщика. Толя Фурса, недовольный, что его триумф подошёл к концу, отпускает первую удачную шутку за год:

– Пацаны, да у нас тут Шерлок Холмс!

Пальцы ломает от хохота: Шамшиков смеётся в кулачок, куда пытается влезть Гапченко; у Фила глаза-щёлочки, вокруг них мокро и красно. С сальных волос Фурсы сыплется перхоть. Лишь Чайка посмеивается отстранённо, откуда-то из-за ремня. В тёмных глазах нехороший блеск. Когда все затихли, Рома интересуется:

– А кто сказал, что это я разбил или Фил? Есть какие-то доказательства?

Доказательства! Все пацаны, все гопники, все понятийные мужики, блатные и уголовники – все они менты до мозга костей. Они юридикализованны, им непременно нужны подтверждения, документы, свидетели, справки, лингвистические экспертизы и отсылки. Вот они, единственные потомки древних римлян, расселившиеся от Волги до Енисея.

– Чайка прав, – Фил убирает телефон в карман брюк. Он топорщится оттуда как попа маленькая на попе большой, – За такое можно и ответить. За балабольство в рот возьмёшь?

– Как грубо, Филя! – вскрикивает Антон и сладко жмурится. Страшно подумать от чего.

– Ты передёргиваешь...

– Эй, стрелки не переводи! Вечно передёргиваешь, – надвигается Фил.

– Не передёргиваю!

– Хочешь, докажу? – с улыбочкой вмешивается Рома и загораживает Фила плечом. Тот сопит, но вперёд не лезет. Копылов никогда не был силён в перепалках, а вот с острецом Ромой спорить опасно. Но лучше так, чем при всех получить удар в живот. Роме хотя бы можно ответить, – Ну как? Хочешь, докажу, что передёргиваешь?

– Попробуй.

– Девушка есть? – Пальцы притихли, ожидая ответа.

– Нету.

– Значит, дрочишь?

Правильного ответа нет. Тот, кому задают такие вопросы, уже ошибся.

– Допустим... Как будто вы не дрочите.

– А это к делу не относится, – ухмыляется Чайкин, – Итак, дрочишь. То есть передёргиваешь. Пацаны, а вы дрочите?

Один за другим отстреливаются голоса:

– Не-а.

– Да ты что! Как можно!

– Н.. нет.

Вова Шамшиков неопределённо трясёт золотистой головой. Из-за густых волос непонятно – кивает он или ушёл в отрицание.

– Вот видишь, – Чайкин делает шаг вперёд, – а теперь обоснуй, что это мы с Филом разбили. Ну!?

За два месяца это первый обстоятельный разговор с лучшим другом. Он откровенен, выплёскивает то, чем переполнен. Это не злоба или яд, а презрение, почти брезгливость. Почему Рома так ведёт себя? Что произошло с весёлым, черноватым, уверенным в себе человеком? Что ему не понравилось и как это исправить? Плевать на Вову и Толю. Это попутчики. С Ромой была настоящая дружба. Даже сейчас она не исчезла, а растянулась, и друг совсем близко... всего лишь на той стороне.

– Что, не можешь обосновать?

Тело начинает подрагивать. Ему страшно, оно ищет помощи. Пальцы близко, сложились в узор, хрустят косточками будущей жертвы. В воздухе сладкий запах унижений. Спасения нет, не до кого дотянуться. Девочки у соседнего подоконника, они в стайке, туда нельзя без приглашения, там тоже что-то от общих предков. Толя Фурса беседует с Шамшиковым. Наверное, шепчет на застенчивое ушко то, что шептал этот месяц по телефону. Про унижения, заговор, игру...

Из груди рвётся то, что должно:

– Толян рассказал, что вы за всем этим стоите. За фотографиями, тем разводом с бабой, за из... шутками. И игру тоже вы сделали. Вован, ты же её сделал, да? Думаете, непонятно кто этот Папик? Толян всё рассказал! И окно тоже вы разбили. Не знаю, кто точно, но либо ты, Филипп, либо ты, Рома. У остальных тупо бы смелости не хватило. Да у вас тоже по отдельности не хватило бы. Выходит, вместе. Толян, ты же об этом по телефону говорил? Да?

Глаза обращаются к сгорбившемуся Фурсе, и даже Вова Шамшиков смотрит на него с осуждением. Гапченко поднёс ладошку ко рту, а другой сжал Фила. Тот недвижим, бурлит. Тёмные глаза Чайки впились в Толю, с которым он делился всеми своими планами. Сам Толя багровеет, мешки под глазами наливаются кровью. Он взбешён, как бывает взбешено что-то маленькое.

– Ну зачем было рассказывать... Я же просил!.. – и тут из Фурсы выплёскивается, – Только крыса не держит слово!!!

Толя делает вид, что сейчас бросится в драку, но его неожиданно обвивает Антон:

– Анатолий, не беспокойся. Это наша проблема.

Трясущегося от возмущения Фурсу заводят в класс. Парня никто не винит. Он жертва нестерпимого богохульства. Оказалось нарушено великое пацанское табу: никто не в праве никого заложить. Точнее, тебя заложить можно, других – нельзя. Но если кого-то нельзя, а кого-то можно, значит можно всех, а кого-то просто и нужно!