Вольфганг Шрайер – Миссия доктора Гундлаха (страница 23)

«Ну, будем надеяться. Совершенно безопасных вариантов для нас сейчас нет».

 Глава 2

Самолет заправляли горючим, им предложили выйти. В зале для транзитных пассажиров Гундлах купил газеты — местные и зарубежные. Бросились в глаза заголовки: «Партизаны перешли в наступление в одиннадцати провинциях Сальвадора из четырнадцати», «ВВС хунты ослаблены ударом артиллерии по Илопаньо», «Армейские части забаррикадированы в казармах», «Всеобщая забастовка в промышленных районах Сан-Сальвадора».

Большинство этих сообщений ему известно, но он все же перечитывает их: полковник Адольфо Махано, отстраненный в декабре от власти, скрылся в подполье. У него еще есть сторонники. Командующий гарнизона Санта-Аны, второго по величине города страны, убит двумя штабными офицерами. Солдаты подожгли свои казармы и пробиваются к отрядам повстанцев. В городах воздвигаются баррикады. Взорван ряд мостов, нет никакого сообщения между Санта-Аной и портом Ла Уньон, где тоже идут бои. В северной провинции Морасан на сторону повстанцев перешел подполковник Наваррет. Известный до сих пор как человек крайне консервативных взглядов, он со своим спецбатальоном, прошедшим выучку у американских инструкторов, присоединился к партизанам, когда они штурмовали Сан-Франсиско-Готеру, столицу провинции. По радиостанции фронта «Венсеремос» Наваррет обратился с призывом к армии: «Друзья, ваши командиры потеряли всякое моральное право отдавать вам приказы. Не подчиняйтесь больше этой преступной клике, ей место на свалке истории...

Звучит внушительно. Гундлах зачитывает заметку Глэдис. Та его воодушевления не разделяет. Она считает: благоразумие этих господ замешено на том, что им хочется в последний момент оказаться на стороне победителей. Что ж, ей виднее...

Пассажиров снова пригласили в самолет. Они прошли по удручающей полуденной жаре. Гундлах снова обратился к газетам. Пресса Никарагуа проявляла сдержанность, но торжество и энтузиазм угадывались: наступлению партизанских отрядов уделялось больше места, чем в газетах Панамы, но подчеркивалось, что это — если вспомнить о собственном опыте — вряд ли можно счесть решающей битвой.

— Скоро мы будем в Тегусе.

Глэдис назвала столицу Гондураса ее сокращенным именем, как все местные жители, и действительно, минут через двадцать после старта самолет пошел на посадку. Гундлах снова почувствовал тревогу.

Он мысленно повторил, что им предстоит в ближайшие часы: прямо из аэропорта — в шикарную гостиницу «Гондурас-Майя», это для конспирации, там берут напрокат машину, едут по «Межокеанскому шоссе» на юг, потом сворачивают на Панамериканскую дорогу и до Ла Горен, городка у границы Сальвадора. Протяженность границы более 300 километров. В стороне от шоссе она почти не охраняется, а сразу за ней —территория, освобожденная повстанцами, партизанские районы.

Толчок, скрип резины, самолет, покачиваясь, покатил по бетонной дорожке. Снова становится душно, пассажиры, толкаясь, торопятся к выходу. Гундлах берет ручной багаж. Пока к борту подгоняют трап, в самолете тишина, тревога его неизвестно почему еще более возросла. Он убеждает себя, что надо радоваться: как-никак они оправдали надежды, поручение выполнили (правда, точной суммы, которую перевели в Сальвадор с их номерного счета в Швейцарии, он не знал), что немало способствует нынешнему ходу событий! А если рассчитывать позицию на несколько ходов вперед? Все видится как-то неясно, размыто, Тегусигальпа, расположенная на высоте тысячи метров над уровнем океана, встретила их весело полощущимися на ветру флагами. Климат здесь как на курорте — мягкий, воздух напоен солнцем; несмотря на запах керосина, можно уловить аромат цветов и смолистый дух сосен, идущий со склонов окрестных холмов; линия горизонта обозначена зеленой цепью гор.

— Мадам,— обратился к Глэдис чиновник у барьера в таможне,— не соблаговолите ли вы снять солнцезащитные очки?

Глэдис снимает их раздражающе долго, второй чиновник берет тем временем паспорт Гундлаха.

— Как долго вы намерены пробыть в стране?

— Три-четыре дня нам хватит, чтобы развлечься и посетить Копан,— произносит она несколько в нос, с французским акцентом.— В крайнем случае — неделю.

— Вы путешествуете вдвоем?

— Я переводчица месье Рокемона.

«Ее небрежный тон нарочит,— думает Гундлах,— человек с чутьем ее живо раскусит...» Паспорта уносят, и это еще больше обеспокоило Гундлаха. Да что это с ним?! Они с Глэдис чуть ли не в двадцатый раз пересекают границу, после Цюриха в паспорте проставлено пятнадцать печатей, и никогда ничего худого не случалось, все обойдется и здесь. Но почему же их не пропускают? За спинами собирается очередь не прошедших досмотра пассажиров. Глэдис и Гундлаха приглашают пройти в другое помещение, вежливо проводят сквозь вертушку в кабинет за дверью с матовыми стеклами. Навстречу поднимается офицер, корректный и подтянутый, пограничник или таможенник. Перед ним на письменном столе документы, на стене — писанный маслом портрет президента, какого-то генерала.

— Что-нибудь не в порядке? — спрашивает по-английски Гундлах.

— Ваша цель, мистер Рокемон, знакомство с руинами Копана?

Гундлах откашливается.

— Если вы не возражаете.

— О, я ничего против не имею.

Офицер перелистывает странички паспорта Гундлаха. Вносят их багаж.

— Разве мы нарушили таможенные предписания?

— Вовсе нет, меня не это беспокоит... Мною получен официальный документ из Сан-Сальвадора. Требуют вашей выдачи, и я обязан подчиниться. Есть ордер на арест вас обоих, весьма сожалею.

— Но по какому праву? — Голос отказывается служить Гундлаху.

— Вас обвиняют в похищении денег и убийстве. В подобных случаях мы не вправе отказывать.

— Я хотел бы связаться со своим посольством.

— С каким? С французским или немецким?

Он молчит, ноги у него становятся ватными. В дверь вваливается несколько солдат, Гундлаху заламывают руки за спину, связывают большие пальцы.

Откуда-то издалека слышит он крик Глэдис:

— Это недоразумение... Я член политико-дипломатической комиссии... По ее поручению...

Но Гундлах понимает: все пропало! Для него — все! Пошевелиться он не в состоянии, в висках стучит и стучит — это конец, конец! Сделав немыслимое усилие, он поворачивается к стоящей перед застекленной дверью Глэдис, видит слезы на ее лице и произносит сдавленным голосом:

— Не плачь! Переживем и это!

Он сказал это по-немецки, Глэдис немецкого не знала и не поняла; когда их обоих выводят, Гундлах повторил эти слова по-французски, и Глэдис кивнула. Но разве он сам верил в то, что сказал?

Глава 3

Все пошло под откос. Рычащая металлическая коробка без окон пахнет мазутом, потом человеческих тел и кожей от обивки сидений, пахнет войной и кровью. Их обоих привезли на самый конец взлетного поля, где стояли военные машины, пятнистые, коричневато-зеленые. Около трех часов дня запихнули в этот самый вертолет, где, кроме них, находились восемь парашютистов-десантников и два пилота. С Глэдис и словом не перебросишься: между ними — трое солдат, а напротив, у стенки, рядом с приоткрытой дверью, еще пятеро. Да и что сказать? Когда он чуть наклонялся вперед, ему был виден ее профиль.

Несущий винт свистел, от грохота шестисотсильного мотора раскалывалась голова. Одна-единственная мысль преследовала Гундлаха: вот так и попадают в руки врага... Хунта, которой их передадут в самое ближайшее время, переживает отчаянные дни, это противник ожесточившийся, раненый дикий зверь... Сколько еще ждать? До Сан-Сальвадора никак не может быть больше двухсот километров — если по воздуху. Когда вертолет начал спускаться, часы на руке соседа слева показывали без двадцати пять.

Ротор перестал вибрировать, что-то щелкнуло, и он замер; дверцу рванули и открыли до отказа. Гундлаха вытолкнули наружу под слепящие лучи солнца, подвели к одному из «джипов», втиснули на заднее сиденье. Глэдис — к другому, тоже затолкали между двумя солдатами. Повезли в сторону оливково-зеленых кирпичных бараков, мимо реактивных истребителей, уткнувшихся носами в бетон, мимо сгоревших вертолетов и распотрошенных французских «мажистеров» на трех «ногах». Вдали виднеется здание аэровокзала, красивое здание, гордость РИАГ А везде мешки с песком, патрули. Военный сектор огорожен забором с колючей проволокой в два или три ряда, сторожевые вышки, прожекторы — отсюда никому не вырваться... Ему вспомнилось, как он приземлился в Илопаньо минувшей осенью, когда его встретил Петер Гертель, корректный и услужливый. Никаких формальностей доктора Гундлаха здесь не ожидает, его принимают как важную персону. В известной степени это и сегодня так, разве стали бы они иначе тащить его сюда на вертолете? Или это просто единственно возможный путь, потому что партизаны перерезали наземные дороги?

Тут у солдат другая форма одежды — они в пропотевших куртках цвета хаки, чинов не различишь. В бараке он услышал жужжанье электрических пишущих машинок. На двери табличка «МААГ», пустой кабинет, жалюзи, верхний свет, из-за угла доносятся обрывки фраз... Это американцы! Здесь что, штаб американских военных советников? Вошел мужчина в гражданском костюме, щуплый, но весь как на шарнирах, голова сплюснута, глаза бегают, движения точно у дикой кошки — опасный тип.