Вольфганг Хольбайн – От часа тьмы до рассвета (страница 53)

Адвокат поднялся с табурета и коротко поклонился.

— Я покидаю вас, господин Горресберг. Благодарю за сотрудничество. Вы можете быть уверены, что ваше наследство будет оформлено согласно вашей воле. Кроме того, профессор Зэнгер перечислит вашей наследнице значительную сумму из нашего фонда. Госпожа Штейн таким образом получит возможность в корне изменить свою жизнь, если, конечно, пожелает.

Фон Тун уложил серый блокнот в свой антикварный портфель. Он выглядел утомленным. Согнувшись, он направился к двери.

— Как… как дела у Элен? — выкрикнул я вслед адвокату. — Как операция? Она закончилась?

— Госпожа доктор Бергман, насколько позволяют обстоятельства, чувствует себя хорошо, — ответил старик, не оборачиваясь в мою сторону и даже не замедляя шага.

— А у Юдифи?

— И госпожа доктор Курман чувствует себя хорошо.

Я насторожился. Госпожа доктор? Неужели Юдифь имеет ученую степень, или она врач?

Я открыл рот, чтобы задать старику соответствующий вопрос, но было уже поздно. Фон Тун вышел из моей каморки и закрыл за собой дверь. Почему Юдифь не сказала мне, что она врач?

Может быть, потому, что она и не врач, нашептывал мне тихий внутренний голос, пытаясь меня утешить.

Ну кто тогда? Неужели это возможно, что она заодно с этим одиозным профессором и его бесчеловечными исследованиями? Возможно ли, что именно ее заданием и было со мной…?

Я ведь ни разу не спросил ее, кто она по профессии. Поэтому она мне этого и не сказала. Проклятое наследство! Я лег в постель с совершенно чужой мне женщиной, с женщиной, о которой я ничего, совершенно ничего не знал! И как велика была моя жадность, если это случилось так быстро! Как я мог быть настолько глупым, чтобы допустить это? Наверное, эти старые извращенцы, которые притаились где-то в крепости, наблюдали за нами, когда мы занимались этим?

Доктор Курман… Меня бесило, что я ничего не знал о Юдифи, даже в том случае, если она и не играла активной роли в этом заговоре. Я переспал с ней, мало того, я даже втайне рассчитывал иметь от нее ребенка. Возможно ли, что все те эйфорические чувства, которые захватили меня этой ночью, когда я срывал с ее тела одежду, были не более чем защитой, оправданием, которые создала моя душа, сознательно создала, чтобы за этой стеной я мог спрятаться от сознания, что я просто проституирую? Можно ли было внушить себе любовь?

Я должен заставить себя не сердиться на Юдифь, только лишь на самого себя, ведь, в конце концов, не было никаких объективных причин злиться на нее — на мою маленькую, сладкую Юдифь. Я сам обманывал себя лишь для того, чтобы избавиться от сознания, что я продаюсь, и все-таки я чувствовал, что она меня использовала. Если она утаила от меня свое докторское звание, на которое она потратила годы учебы, то о чем же еще она могла умолчать? И почему именно она вышла практически невредимой из всей передряги? Может быть, она с самого начала знала, что здесь произойдет? Ее не принудили к такому зверскому эксперименту над собой, как Элен! И где она сейчас?

Я почувствовал, как мое сердце учащенно забилось, и я почувствовал биение пульса в шейных артериях. Что со мной? Это ненормально, чтобы из-за такой мелочи, что я не знал, оказывается, какой-то информации о человеке, которого любил, так разволноваться, что уже подозревать ее в тайном заговоре с мировым злом. Может быть, это часть моей болезни. Я попытался вспомнить то, что говорила Элен о лобных долях больших полушарий мозга. Структура личности, интеллект, воля, сознание, память, способность к обучению… Все это могла сожрать опухоль. Я напряг то, что к этому моменту еще осталось от моего мозга, и постарался прислушаться к голосу моего рассудка, который тихонько звучал в сумятице моих мыслей.

Если Юдифь не была доктором, а это вполне возможно, то она и не могла себя оперировать. Она вполне могла бы быть доктором философии, истории Ближнего Востока, парапсихологии или чего там еще… Не было никакого повода так волноваться. А то, что она не хвасталась своим званием, она могла делать просто из скромности, и это скорее говорит в ее пользу, нежели наоборот.

И все-таки я чувствовал себя обманутым Юдифью, все равно, было это так или нет. Я чувствовал себя с ней так надежно, как еще никогда в моей жизни в обществе других людей, мы были едины, мы были родственными душами, которые, казалось, ждали всю свою жизнь встречи друг с другом! Я хотел убежать, вырваться из этой камеры, из этого города, с этого континента. Австралия, Африка… На этой земле так много мест, которых я еще не видел, так много людей, которых я еще не знал. Черт возьми, мир так велик, а эта комната так мала для такого фетишиста свободы, как я! Мне показалось, что стены комнаты сдвигаются ближе, чтобы раздавить меня между собой. Нужно было спросить у фон Туна, насколько тяжело это огнестрельное ранение.

«Но какое это имеет значение, если мне вообще осталось жить три дня», — прошептал упрямый внутренний голос.

Я осторожно приподнялся на своем ложе. На моих ногах не было ремней и пластырей. Я мог бы убежать, если бы не эти проклятые измерительные электроды, которые были зафиксированы пластырями. Я внимательно рассматривал разные катетеры, которые входили в мое тело, словно жала огромных, жадных комаров. Все они были снабжены чипами, которые должны были регистрировать малейшие прикосновения к ним. Это бесперспективно. Даже если мне удастся удалить один из них, через другие канюли в мое тело автоматически поступит новая порция успокоительного. Вот если бы…

Я внимательно изучал путаницу проводов и трубочек и попытался сориентироваться в этом нагромождении. Собственно говоря, должен быть один-единственный канал, по которому поступает успокоительное. Если я вычислю, что это за трубочка, и удалю именно ее, то эти машины уже не смогут вырубить меня.

Некоторые трубочки вели прямо от пластиковых бутылочек к левой стороне шеи. Я судорожно попытался скосить глаза так, чтобы получше разглядеть их, но мне ничего не удалось. Чтобы обнаружить, куда они вели, я осторожно ощупал их кончиками пальцев.

Только на левой стороне шеи в один катетер втекали три трубочки, а катетер был введен в аорту. Пластиковая канюля с острой иглой была зафиксирована широким пластырем, и в ней было несколько входов, как у трубы, которая разветвляется в несколько сторон. Я решил не трогать этого катетера. Мне туманно припомнилось, что я слышал где-то что-то о трубочках, которые через крупный сосуд вводятся прямо к сердцу, чтобы инфузионный раствор прямо оттуда оптимальным образом разносился кровью по всему организму. Наверное, эта штука на шее и есть такой сердечный катетер. Черт его знает, что может случиться, если я его выдерну!

Две другие инфузионные иглы были закреплены на сгибе локтей правой и левой рук, а третья входила в тыльную сторону кисти левой руки.

Я внимательно осмотрел аппараты, которые располагались вокруг моей постели. На двух из них были насажены пластиковые шприцы, колбы которых были закреплены в таких держателях, которые позволяли медленно надавливать на них, чтобы постоянно какое-то маленькое количество лекарства вводилось в мои вены. Должно быть, это они и есть! Один из приборов должен был быть соединен с компьютером. Видимо, сигналы тревоги передавались на процессор, а он осуществлял повышение дозировки успокоительного средства. Я нашел слабое место этой дьявольской конструкции! Если мне удастся выдернуть кабель между компьютером и аппаратом со шприцом, тогда мне удастся предотвратить, чтобы меня лишили движения против моей собственной воли.

Я медленно и осторожно сел. И все-таки на короткий мигу меня закружилась голова, а кроме того, в плече я почувствовал тупую, пульсирующую боль. Это место, в которое попала пуля? Пуля, которую Карл выпустил в Юдифь? Я решил убить хозяина гостиницы, если Зэнгер до сих пор этого не сделал.

Я осторожно повернулся и спустил ноги с кровати с левой стороны, тихонько поставил их на пол. Сдвинуться дальше не удавалось. Провода и инфузионные трубочки на моей правой руке так сильно натянулись, что я не мог двинуться дальше ни на сантиметр, окончательно не вырвав иглы из моей руки, да и того малейшего напряжения, которое я произвел при моем передвижении, хватило для того, чтобы кривая на одном из мониторов стоящих на колесиках машин изменилась. Практически в то же самое мгновение у меня во рту появился тот же странный горький привкус.

В беспомощной ярости я сжал руки в кулаки. Я был пойман как насекомое в паутину. Стоило мне двинуться, как все нити начинали вибрировать и будили страшное чудовище, состоящее из этих жутких машин, которое было специально создано для моей охраны. Я был…

Я устало опустился на подушки. Должен быть какой-то выход. Моя голова как будто наполнялась жидкой кашей. Но, несмотря на это, я попытался сосредоточиться. Я мог, я должен был…

Все равно. Вдруг я почувствовал, как будто я погружаюсь в приятно теплую воду. Все стало медленнее, спокойнее: мое дыхание, мое сердцебиение, мои мысли. Расслабляющая темнота сомкнулась надо мной. Откуда-то издалека до меня донесся яростный писк какого-то прибора.

И хотя я совершенно уверен в том, что закрыл глаза, я увидел свет. Это сон? Или я снова умер, наконец, по-настоящему? Я медленно плыл навстречу свету. Я все еще слышал пронзительный звук тревоги, и мне показалось, что ко мне приблизились какие-то люди. Кто-то что-то кричал, но я не понимал что.