Вольфганг Хольбайн – Анубис (страница 83)
Грейвс тихонько засмеялся:
— Растолкуй яснее.
— Думаю, ты лучше меня знаешь, что ждет нас там, внизу. По крайней мере, надеюсь, что знаешь.
— Боюсь, должен тебя разочаровать. Нечто великое, в этом я уверен. Однако большего и я не знаю. Но ближе, чем теперь, я еще никогда не подступался к тайне всех времен. А чтобы быть честным, скажу: конечно, мне страшно. Я бы не был человеком, если бы не боялся.
«Что касается степени твоей человечности, — подумал Могенс, — это вопрос для долгой дискуссии. Но не сейчас». Он поймал себя на том, что его рука снова тянется за часами, и поспешно отдернул ее. Грейвс тем не менее, заметив его жест, усмехнулся:
— До полуночи еще около трех часов. Почему бы тебе не пойти к себе и немного поспать. Том разбудит тебя ко времени.
— Поспать? А ты бы на моем месте заснул?
— Я и на своем-то не могу спать, — сыронизировал Грейвс, снова затягиваясь сигаретой. На мгновение через плотную завесу дыма вспыхнула красная точка и снова погасла. — Может, тогда партию в шахматы?
— В шахматы? — не поверил своим ушам Том. — Ты сейчас можешь играть в шахматы?
— Почему бы и нет? Мне знакомы люди, которые предпочитают каждые две секунды пялиться на часы. Шахматы кажутся мне куда лучшим способом убить время. Успокаивают и оттачивают мышление. И то, и другое тебе сейчас не повредит.
Он и не подумал дожидаться ответа, встал, подошел к небольшому комоду и вернулся с обтянутым кожей футляром, из которого вынул шахматную доску с искусной резьбой и резные фигуры. Хотя каждая из них и была величиной с мизинец младенца, она представляла собой истинное произведение искусства. Был в них лишь один небольшой изъян.
— Фигуры… — пробормотал Могенс.
— А что с ними? — спросил Грейвс, расставляя со своей стороны сначала ладьи, а потом и остальные фигуры.
— Они белые!
— Конечно. Они же вырезаны из слоновой кости. — Он явно развлекался.
— Но они все белые!
— Слоновая кость всегда белая, — издевался Грейвс дальше.
— А как играть, когда не различить, где твои, а где противника?
Грейвс закончил свое дело, наклонился вперед и принялся расставлять фигуры со стороны Могенса. Могенс наблюдал за движениями его пальцев со смешанным чувством завороженности и брезгливости. Он и теперь не смог бы сказать, что именно в этих движениях не так, но несомненно было одно: человеческие пальцы не могут и не должны двигаться подобным образом. «С такими пальцами, — вдруг пришло ему в голову, — Грейвс мог бы сделаться отличным шулером».
— Ты полагаешь, друзей от врагов отличать легче? — осведомился Грейвс. — Как это бывает в реальной жизни. — Поставив последнюю фигуру, он плюхнулся в свое кресло. — Это особенные шахматы, Могенс. Они очень древние и очень ценные, но не только по этой причине, не ради хвастовства я вынул их, чтобы сыграть с особенным человеком.
— Да? И по какой же еще?
— В них есть различия. Надо только приглядеться. А еще требуется хранить в памяти каждый ход, который ты сделал. Совсем как в реальной жизни. — Он повел рукой. — Ты начинаешь, Могенс. У тебя белые.
Могенс всерьез задумался, стоит ли затевать это дурацкое состязание и не разумнее ли будет просто встать и уйти. Одна его часть была готова поддаться, но другая — и к тому же б
Грейвс оказался прав: небольшие отличия имелись, хотя, по соображениям Могенса, и недостаточные, чтобы различить фигуры на игровом поле, когда они вступят в борьбу. Но что он, в конечном счете, теряет? Разве что время, которое и без того тянется мучительнее, чем бессмысленная игра.
Он начал классическим ходом, передвинув пешку на две клетки вперед. Грейвс поморщился и ответил тем же. К своему удивлению, уже через несколько ходов Могенс втянулся в игру настолько, что партия не только захватила его целиком, но он еще и исполнился решимости ни в коем случае ее не проиграть. Раньше, в университете, они с Грейвсом часто сражались в шахматы, правда, на нормальной доске и правильными фигурами; и девять из десяти партий Могенс выигрывал. Но ведь не все. И те немногие поражения, которые наносил ему Грейвс, были стремительны и молниеносны, все без исключения. Грейвс принадлежал к числу игроков, чьи действия нельзя предугадать. В принципе, он играл не очень хорошо и, уж конечно, не творчески — что касается шахмат, — но при этом был склонен к таким шагам, которые сбивали противника с толку или вообще захватывали врасплох. «Но больше ему сделать это не удастся!» — решил Могенс.
Однако его ждал сюрприз, к тому же малоприятный. За эти годы Грейвс явно набрался опыта. Играл он, конечно, не как гроссмейстер и тем не менее много лучше, чем Могенс помнил. Как он и ожидал, стало гораздо сложнее, когда фигуры на доске перемешались. Чтобы запомнить расположение каждой из шестнадцати фигур, Могенсу пришлось напрячь большую часть своих извилин, и то не с безусловным успехом. Пару раз Грейвс качал головой, молча, но с ядовитой улыбкой, когда он брался не за ту, таким же образом, только когда делал противоположную ошибку, он потерял коня и три пешки. И тем не менее ему удавалось теснить Грейвса медленно, но неумолимо. После двадцати или двадцати пяти ходов сомнений в исходе партии не оставалось. Он предложил Грейвсу ничью, но тот гордо отклонил предложение:
— Никогда нельзя сдаваться, пока игра не доведена до конца. Эта максима давно стала моим принципом. Без нее меня давно бы не было в живых.
Могенс не оторвал взгляда от доски. Он чуял, что Грейвс сказал это не только затем, чтобы отвлечь его, но и спровоцировать вполне определенную реакцию, возможно вопрос. Однако у него пропало всякое желание пускаться с Грейвсом в какие бы то ни было дискуссии, а кроме того, он прекрасно сознавал, что тут же потеряет преимущество, если хоть на секунду оторвется от доски.
— Ты ведь понимаешь, что она не там, внизу? — внезапно спросил Грейвс.
— Кто? — опешил Могенс. Он понадеялся, что Грейвс, как и он, не отводит взгляда от шахмат, и поэтому не заметил, как он вздрогнул.
— Дженис.
На этот раз Могенс вздрогнул так, что Грейвс этого никак не мог не заметить. Он молчал.
Грейвс передвинул единственную оставшуюся у него ладью вперед, подставляя ее под очевидную угрозу, и Могенс спросил себя, какая за этим кроется западня. Он протянул руку за слоном, чтобы воспользоваться неожиданно подвалившим подарком, но тут же отдернул ее, задумчиво оглядывая доску. Ловушки он не увидел, но это вовсе не значило, что ее нет.
— Ты не ответил, — сказал Грейвс. — А при этом мне надо бы молчать.
— Почему? — невольно спросил Могенс.
— Потому что я знаю ту единственную причину, по которой ты изменил свое решение. Надеешься найти там Дженис. Разумеется, ты понимаешь, что этого не случится. И что это даже полностью исключено. Но что-то знать наверняка и верить, вопреки всему, — вещи разные.
Могенс все-таки взял ладью. Если это ловушка, то слитком изощренная, он ее не обнаружит, даже если будет час ломать себе голову.
— Ты мелешь чепуху, Джонатан, — сказал он намеренно небрежным тоном. — Если мисс Пройслер сказала правду, то это просто наш долг — спуститься туда и вызволить бедных людей из лап этих бестий.
— Если сказала правду? — повторил за ним Грейвс, между тем делая еще один напрочь глупый ход, тем самым приводя Могенса в совершенное замешательство. — Ты что, вдруг стал сомневаться в порядочности мисс Пройслер?
— Разумеется, нет, — машинально ответил Могенс. — Но ведь ты сам сказал: она была в панике. Ей застилал глаза страх. Возможно, даже истерика. Я бы на ее месте чувствовал то же самое. И к тому же эти бестии, которые бог знает что с ней сделали. Я бы, во всяком случае, не удивился, будь у нее галлюцинации.
Грейвс на добрую минуту сосредоточился на доске, прежде чем осведомиться как бы между прочим:
— Так ты оставил всякую надежду найти Дженис?
— Джонатан, зачем ты так? Я делаю, что ты хочешь, иду с тобой в это проклятое подземелье. Чего тебе еще надо? Просто помучить меня из чистой злобы?
— Нет, — Грейвс передвинул ферзя и взял ладью Могенса. — Просто я хочу выиграть. Мат.
Могенс не мог вымолвить слова, только ошарашенно таращился на доску. Он протянул руку к фигурам, убрал ее, снова протянул и снова убрал, потом бестолково помотал головой.
— Скажи, ты поднял эту тему только ради того, чтобы меня отвлечь?
— Надо использовать любую подвернувшуюся возможность, — усмехнулся Грейвс. — Признаешь, что я тебя побил?
— Что ж, если ты настаиваешь, — мрачно буркнул Могенс. — Только понятия не имею как. Но пожалуйста: ты выиграл.
— И при этом твоим собственным ферзем, — расхохотался Грейвс.
Должно было пройти время, чтобы Могенс сообразил: фигура, которой Грейвс поставил ему мат, принадлежала ему.
— Обманщик! — возмущенно воскликнул он.
— Я же сказал тебе, что использую любую возможность, которая идет мне в руки.
— Даже обман? — презрительно скривился Могенс.
— Ты всегда был сильным игроком, Могенс, — спокойно ответил Грейвс. — Я не могу тебя побить. Не могу, если буду придерживаться правил.
— И тогда ты берешь обманом?
— Я меняю правила, — исправил его Грейвс. — Иногда это единственная возможность выжить.
Могенс не совсем понял, что этим ему хотел сказать Грейвс, и вообще, хотел ли что сказать или просто выделывался тут перед ним. Однако им овладело непреодолимое желание смахнуть со стола доску вместе со всеми фигурами. Возможно, его удержало только уважение к ценному антиквариату. Он встал.