Влас Дорошевич – Сахалин (страница 23)

 Баба сидела, правда, с растрепанными волосами, но орала спокойно, совсем равнодушно и терла кулаками совершенно сухие глаза!

 Увидев меня, она замолчала, встала и ушла в избу.

 - Ах, ты! Веред-баба! Прямо веред! - растерянно пробормотал мужик.

 - Да что ты! "Поучил", может, ее? Бил?

 - Какое там! - с отчаянием проговорил он. - Пальцем не тронул! Тронь ее, дьявола! Из-за полусапожек все. Вынь ей да положь полусапожки. "А то, - говорит, - к надзирателю жить уйду!" Тьфу, ты! Вопьется этак-то, да и ну на улицу голосить, чтобы все слышали, будто я ее тираню, и господину смотрителю поселений подтвердить могли. А где я возьму ей полусапожки, подлюге?!

 Вот вам типичная, характерная, обычная сахалинская "семья". 

Сожитель

 - Барин! Господин! Ваше высокобродие! - слышится сзади крик.

 Останавливаюсь.

 Подбегает, без шапки, запыхавшийся поселенец.

 Видимо, гнался за мной долго и упорно.

 - Я вас по всему посту ищу, бегаю!

 - Что тебе?

 - Изволили давеча такую-то заходить требовать?

 Он называет мне фамилию одной ссыльно-каторжной, преступление которой меня интересовало.

 - Да. А что?

 - Дозвольте доложить. Она теперь дома.

 И он спрашивает уже, понизив голос, тоном чрезвычайно конфиденциальным:

 - К вам их прикажете прислать или сами пойдете?

 А на лице так и светится "полная готовность" на все услуги.

 - Да ты думаешь, зачем мне?

 Поселенец осклабляется во всю свою физиономию: "Шутник, дескать, барин".

 - Известно, зачем господа требуют!

 Боже! Зачем я не художник, чтобы нарисовать в эту минуту эту подлую физиономию!

 - Да ты кто ж такой ей будешь, что этакие дела за нее берешься устраивать?

 - Я-то?

 - Ты-то!

 Поселенец чешет слегка в затылке.

 - Сожитель ейный!

 - Как же ты... Как тебя даже и назвать, не знаю...

 - Михайлой зовут-с!

 - Как же ты... Михайла ты этакий!.. Как же ты свою же собственную сожительницу, сам же...

 "Михайла" смотрит на меня и удивленно и иронически. "Откуда, мол, такой взялся, что никаких порядков не знает?"

 - Не извольте беспокоиться, - с усмешечкой говорит он, - по здешним местам это принято. Не токмо что сожительницу или жену там, дочь представляют.

 И заканчивает уж совершенно серьезно:

 - Жрать надо, ваше высокоблагородие... Так вам, ваше высокоблагородие, как же-с? Требуется?

 Тошно становится глядеть на этого субъекта, - но разговор интересный.

 - Слушай, ты! Заплачу тебе все равно, не за это, а за другое: скажи мне откровенно, где была твоя сожительница давеча, когда я заходил ее спрашивать. Вот деньги.

 - Покорнейше благодарствуем...

 - Слышь, только откровенно!

 - Это мы завсегда можем. Не извольте сумлеваться... Где ж ей быть? На фарт ходила[12].

 - Так вы и живете?

 - Так и живем. Да нешто мы одни, барин? Оно вам, конечно, может, спервоначала не кажется. А поживете, обвыкнете! Так не требоваится?.. Прощения просим. На милости покорнейше благодарим. Ваши деньги фартовые. Выиграю на них, - за ваше здоровьице выпью...

 И, отбежав на небольшую дистанцию, он повернулся и крикнул:

 - Потребуется что, - кликните Михайлу.

 Он назвал свою фамилию.

 - Завсегда с полным моим удовольствием!

 Вот вам еще не менее типичная, обычная сахалинская "семья". 

Добровольно последовавшая

 Вот изба, где живет семья, добровольно последовавшая за своим поильцем-кормильцем на Сахалин.

 Они прибыли почти в одно и то же время: он - весной, семья - осенью девяносто пятого года.

 По сахалинским правилам, его на первое время освободили от работ, "для домообзаводства".

 Как и большинство таких семей, - если они приезжают с маленькими деньжонками, - они устроились сравнительно недурно.

 Купили у какого-то поселенца, выехавшего на материк, избенку, завели огородишко, есть корова, разводят "чушек".

 По-сахалински, это совсем "слава Тебе, Господи".

 В избе грязновато, но домовито.

 Из-за ситцевых занавесей, закрывающих колоссальную постель, выглядывают детишки.

 Не сахалинские, хмурые, забитые, мрачные детишки, а со светлыми льняными волосенками, веселыми, продувными глазишками.

 Видно, что дети хоть, по крайней мере, сыты.

 Хозяина нет дома, ушел в тайгу отбывать каторжную работу, таскать бревна. Хозяйка дома работает и, видимо, чем-то сильно раздражена.

 - Здравствуйте, хозяюшка.

 - Здравствуй, добрый человек. Спасибо хоть на добром слове, что доброе слово сказал. А то здесь, окромя "подлеца" да "мерзавца", и слов других нет. Только день деньской и слышишь: подлят да мерзавят. Живой бы в землю легла, чтобы ушеньки мои не слышали. Сторона тоже, чтобы пусто ей было. Чтобы ей, окромя святых икон, скрозь землю провалиться. Господи, прости меня, грешницу! Милости просим присесть.

 - Что, тетка, ужли так Сахалином недовольна?