Влас Дорошевич – Сахалин (страница 16)

 Если ему делали замечание "зря, не за дело", он возражал.

 - Ему слово, а он - десять.

 Он был прямо помешан на справедливости. И водворял ее всюду, как мог.

 - Словно не мы его, а он нас исправлять сюда приехал! - обиженно рассказывал мне о нем чиновник.

 К тому же "пороться" за свои дерзости Балад-Адаш не давался.

 - Его на "кобылу" класть, а он драться. "Не позволяем меня розгам трогать! Себе, другим, каким попало, резать будем! Не трогай лучше!" - кричит. Что с ним поделаешь?!

 - Связать бы да выдрать хорошенько! - перебил кто-то, присутствовавший при разговоре.

 - Покорнейше благодарю. Сегодня его свяжешь и выдерешь, а завтра он тебе нож в бок. С этими кавказцами шутки плохи.

 В это время на Корсаковский округ налетел, - именно не приехал, а налетел, - новый смотритель поселений Бестужев.

 Человек вида энергичного, силы колоссальной, нрава крутого, образа мыслей решительного: "Какие там суды? В морду, - да и все".

 К нему-то и отправили для "укрощения" Балад-Адаша.

 Отправили с ответственным предупреждением, что это за экземпляр.

 Весь округ ждал.

 - Что выйдет?

 Но пусть об этом рассказывает сам энергичный смотритель.

 - Выхожу из канцелярии. Смотрю, стоит среди арестантов тип этакий. Поза свободная, взгляд смелый, дерзкий. Глядит, шапки не ломает. И все, сколько здесь было народу, уставились: "Что, мол, будет? Кто кого?" Самолюбие заговорило. Подхожу. "Ты что, мол, такой сякой, шапки не снимаешь? А? Шапку долой!" Да как развернусь, - с ног!

 Балад-Адаш моментально вскочил с земли, "осатанел", кинулся на смотрителя: "Ты драться?"

 Я развернулся - два. С ног долой, кровь, без чувств унесли.

 Поединок был кончен. Балад-Адаш укрощен.

 - Думали потом, что он его зарежет. Нет, ничего, обошелся, - рассказывали мне другие чиновники.

 - Плакал Баладка в те поры шибко. Сколько дней ни с кем не говорил. Молчал, - рассказывали мне арестанты.

 Я видел Балад-Адаша. Познакомился с ним.

 Балад-Адаш, действительно, исправился.

 Его можно ругать, бить. Он дается сечь, сколько угодно, и ему частенько приходится испытывать это удовольствие: пьяница, вор, лгун, мошенник, доносчик; нет гадости, гнусности, на которую не был бы способен этот "потерявший невинность" человек.

 Лентяй, - только и старается, как бы свалить свою работу на других.

 Он пользуется презрением всей каторги и принадлежит к "хамам" - людям совсем уж без всякой совести, самому презренному классу даже среди этих "подонков человечества".

 Я спрашивал его, между прочим, и об "укрощении".

 Балад-Адаш чуть-чуть было нахмурился, но сейчас же улыбнулся во весь рот, словно вспоминая о чем-то очень курьезном, и сказал, махнув рукой:

 - Сильно мене мордам бил! Шибко бил!

 Таков Балад-Адаш и его исправление. 

Два одессита

 Одесса дала Корсаковской тюрьме двух представителей.

 Верблинского и Шапошникова.

 Трудно представить две большие противоположности.

 Верблинский и Шапошников, это - два полюса каторги.

 Если собрать все, что в каторге есть худшего, подлого, низкого, эта квинтэссенция каторги и будет Верблинский.

 С ним я познакомился на гауптвахте, где Верблинский содержится по подозрению в убийстве, с целью грабежа, двух японцев.

 Верблинский клянется и божится, что он не убивал. Он был свидетелем убийства, при нем убивали, он получил свою часть за молчание, но он не убивал.

 И ему можно поверить.

 Нет той гнусности, на которую не был бы способен Верблинский. Он может зарезать сонного, убить связанного, задушить ребенка, больную женщину, беспомощного старика. Но напасть на двоих с целью грабежа - на это Верблинский не способен.

 - Помилуйте! - горячо протестует он. - Зачем я стану убивать? Когда я природный жулик, природный карманник! Вы всю Россию насквозь пройдите, спросите: может ли карманник человека убить? Да вам всякий в глаза расхохочется! Стану я японцев убивать!

 - Имеешь, значит, свою "специальность"?

 - Так точно. Специальность. Вы в Одессе изволили бывать? Адвоката, - Верблинский называет фамилию когда-то довольно известного на юге адвоката, - знаете? Вы у него извольте спросить. Он меня в 82-м году защищал, - в Елисаветграде у генеральши К. восемнадцать тысяч денег, две енотовые шубы, жемчуг взял. Восемьсот рублей за защиту заплатил. Вы у него спросите, что Верблинский за человек, - он вам скажет! Да я у кого угодно, что угодно, когда угодно возьму. Дозвольте, я у вас сейчас из кармана что угодно выйму, - и не заметите. В Киеве, на 900-летие крещения Руси, у князя К., - может, изволили слышать, - крупная кража была. Тоже моих рук дело!

 В тоне Верблинского слышится гордость.

 - И вдруг я стану каких-то там японцев убивать! Руки марать, - отродясь не марал. Да я захотел бы что взять, я и без убийства бы взял. Кого угодно проведу и выведу. Так бы подвел, сами бы отдали. Ведь вот здесь в одиночке меня держат, - а захотел я им доказать, что Верблинский может, и доказал!

 Верблинский объявил, что знает, у кого заложена взятая у японцев пушнина, - собольи шкурки, - но для того, чтобы ее выкупить, нужно пятьдесят два рубля и "верного человека", с которым бы можно было послать деньги к закладчику.

 Смотритель поселений господин Глинка, производивший следствие по этому делу, поверил Верблинскому и согласился дать пятьдесят два рубля.

 - Сами и в конверт заклейте!

 Господин Глинка сам и в конверт заклеил.

 Верблинский сделал на конверте какие-то условные арестантские знаки.

 - Теперь позвольте мне верного человека, которого бы можно послать, потому по начальству я объявлять не могу.

 Ему дали какого-то бурята. Верблинский поговорил с ним наедине, дал ему адрес, сказал, как нужно постучаться в дверь, что сказать.

 - Смотри, конверт не потеряй!

 И Верблинский сам засунул буряту конверт за пазуху.

 - Выходим мы с гауптвахты, - рассказывал мне об этом господин Глинка, - взяло меня сомнение. "Дай, - думаю, - распечатаю конверт". "Нет, - думаю, - распечатаю, тот узнает, пушнины не даст". Или распечатать, или нет? В конце концов не выдержал, - распечатал.

 В конверте оказалась бумага. Верблинский успел "передернуть", "сделать вольт" и подменил конверт.

 Бросились сейчас же его обыскивать: сорок два рубля нашли, а десять так и пропали, как в воду канули.

 - За труды себе оставил! - нагло улыбается Верблинский. - За науку! Этакого маху дали! А! Я и штуку-то нарочно подстроил. Мне не деньги нужны были, а доказать хотелось, что я, в клетке, взаперти, в одиночке сидючи, их проведу и выведу. И вдруг я этакую глупость сделаю, - людей резать начну!

 - Да ты видел, как резали?

 - Так точно. Видел. Я сторожем поблизости был. Меня позвали, чтоб участвовал. Потому иначе донести бы мог. При мне их и кончали.

 - Сонных?

 - Одного, чей труп нашли, - сонного. А другой, которого не нашли, - он в тайге зарыт, - тот проснулся. Метался очень. Его уже в сознаньи зарезали.

 - Отчего же ты не открыл убийц? Ведь самому отвечать придется?

 - Помилуйте! Разве вы каторжных порядков не знаете? Нешто я могу открыть? Убьют меня за это.