Владлен – Булат (страница 1)

Булат

Глава

Глава 1

После ночной смены я тихо вошла в квартиру и направилась прямиком в ванну. Смыв с себя неспокойную ночь, вышла из ванны, прикрывая дверь и вошла в кухню.

Сестра стояла возле окна и смотрела на просыпающийся город.

- Как прошла смена? – Арина спросила тихо. Голос уставший.

- Все хорошо – я подошла к ней и обняла за плечи – как Ева?

- Спит...всю ночь была температура почти сорок. Я скорую дважды вызывала. Узнав диагноз, они просто пожимали плечами и уезжали – голос Арины сорвался.

Я прижала ее к себе так крепко, насколько была способна.

Арина отстранилась и посмотрела в мои глаза. Ее взгляд…он угасал…

Врачи дали Еве полгода…она уже даже не встает с постели…ее просто отправили домой…умирать…

- Давай я тебя покормлю, ты ведь устала совсем – Арина включила чайник и открыла холодильник, доставая оттуда колбасу и сыр. – Лен…когда ее не станет…что мне делать?

Комок в горле мешал мне говорить. Ева…маленькая трехлетняя девочка. Она так и не увидела детства. Уже больше года мы боремся с ее болезнью. Мы продали все что у нас было. Перебрались на окраину города в однокомнатную квартиру. Я пашу на трех работах без выходных…но денег нам не хватает.

- Ты будешь жить, — наконец выдавила я, глотая горький комок. — Будешь жить ради неё. Она часть тебя. И мы справимся. Как справлялись всё это время.

Арина молча нарезала хлеб. Лезвие ножа равномерно стучало по доске, и этот бытовой звук был невыносимее любой истерики. Она отрезала ровные, почти прозрачные ломтики, как будто в этой безупречной точности был последний оплот порядка в мире, который рушился. Я села за стол, чувствуя, как отяжелели веки, а за спиной будто висел невидимый мешок с мокрым песком — усталость всех этих месяцев и ночей.

- Знаешь, что она сегодня сказала, когда температура немного спала? — Арина поставила передо мной тарелку, её пальцы слегка дрожали. — Сказала: «Мама, не грусти. Я же с тобой». Трёхлетняя… — она резко отвернулась к раковине, чтобы я не видела, как её лицо исказила гримаса боли. — Как ей объяснить, что скоро она не сможет быть со мной? Как я ей это объясню?

Я молча ела безвкусный бутерброд, понимая, что каждое слово сейчас — пустое. Деньги, которые я приношу, уходят на паллиативные лекарства, чтобы облегчить боль, а не дать шанс. Шанса не было с самого начала, но мы отказывались в это верить. Теперь время надежды истекло, и остались только эти тягучие минуты, часы, дни ожидания, самые беспощадные из всех.

Из комнаты донёсся тихий, слабый звук. Арина замерла, будто превратилась в слух. Потом бросилась в комнату, смахнув со стола крошки. Я последовала за ней, застыв в дверном проёме. Ева лежала, укутанная в одеяло, и её огромные, слишком взрослые глаза смотрели на маму. Она слабо улыбнулась, увидев меня, и прошептала:

- Тётя Лена.

В этой улыбке была такая неподдельная нежность, что у меня сердце сжалось в ледяной ком. Арина села на край кровати, взяла её худенькую ладошку в свои руки и начала тихо напевать колыбельную — ту самую, что пела ей с рождения. Я отступила в тень коридора, понимая, что это их момент, их маленькая, хрупкая вселенная, куда мне теперь можно было только заглядывать, боясь вдохнуть.

Песня Арины затихла, сменившись тихим, ровным дыханием. Ева заснула, или просто закрыла глаза, сохраняя ту хрупкую иллюзию покоя. Я отправилась на кухню мыть посуду, чтобы занять руки. Тёплая вода, монотонные движения — это был ещё один вид самообезболивания. Арина вышла через пятнадцать минут, прикрыв за собой дверь с осторожностью сапёра.

- Спит, — коротко сказала она, опускаясь на стул. Её взгляд упал на тарелку с недоеденным хлебом. — Надо будет завтра сходить в магазин. Молоко купить. Ей нравится тёплое молоко с мёдом.

Её голос звучал плоским, деловым тоном. Это был план на завтра, крошечный островок будущего в море неизбежного. Я кивнула, вытирая тарелку. Мы больше не говорили о главном. Оно висело в воздухе между нами, плотное и беззвучное, как стена. Каждое практическое действие — купить молоко, сменить постельное бельё, проверить температуру — было кирпичиком в стене, которую мы достраивали, чтобы не смотреть в пустоту по ту сторону.

Утро принесло с собой бледный, безрадостный свет. Ева проснулась уставшей. Температура снова поднялась, и её личико стало восковым, прозрачным. Она позволила себя накормить несколькими ложками каши, потом отвернулась. Арина говорила с ней шёпотом, гладила влажные волосы. Я вышла на балкон подышать. Воздух был колючим, апрельским. Внизу кипела обычная жизнь: люди спешили на работу, смеялись, разговаривали по телефону. Их нормальность казалась мне теперь другой планетой, с которой у нас не было рейсов.

Когда я вернулась, Арина сидела на полу у кровати, положив голову на край матраса. Рука её была протянута к Еве, пальцы мягко перебирали краешек одеяла. Девочка смотрела в потолок, её грудь едва заметно вздымалась. Я поняла, что Арина не спит. Она просто лежала там, сливаясь с этим тихим ритмом дыхания, растворяясь в нём, пока ещё могла. Я села в кресло-мешок в углу, став тихим свидетелем их последнего, медленного танца. Не было больше слов «справимся». Было только это — дежурство у края, где время текло иначе, отмеряя не часы, а вздохи.

Я оделась и вышла на улицу. Арину бесполезно просить выйти из квартиры даже за молоком. Она боится, боится, что вернется, а там…

Бессонная ночь давала о себе знать. Я растерла лицо руками и двинулась в ближайший магазин за молоком. Свежего там не оказалось, тогда я села в маршрутку и поехала в гипермаркет, который был в трех кварталах от нашей квартиры.

Гипермаркет встретил меня ярким, бездушным светом и гулким эхом тележек. Я шла по бесконечным рядам, где изобилие казалось издевкой. Молоко. Нужно было просто взять молоко. Но ноги сами понесли меня в отдел с детским питанием, к полкам с яркими коробками соков и печенья, которое Ева больше не могла есть. Я стояла и тупо смотрела на упаковку с зайчиком, чувствуя, как внутри всё немеет. Взяла две пачки молока, самой жирной, и банку дорогого мёда в деревянной ложкой — такой мы никогда не покупали. Потом добавила мягкие персиковые соки, которые Ева иногда пила через трубочку. Кассирша пробила покупки, бросив на меня усталый взгляд. Я расплатилась почти последними деньгами, и эта материальная транзакция, обмен бумажек на пакет с едой, ощущалась как самое бессмысленное действие в моей жизни.

Возвращаясь, я увидела аптеку и зашла. Спросила у фармацевта самое сильное, но безопасное обезболивающее для ребёнка. Женщина за прилавком, взглянув на мое лицо, ничего не уточняя, молча положила маленькие ампулы и шприцы-дозаторы.

- Облегчает быстро, — тихо сказала она, отсчитывая сдачу. — Дай бог здоровья

Её формальное сочувствие прозвучало как пощёчина. Я сунула коробку в пакет, к банке с мёдом, и пошла домой, чувствуя тяжесть в руках и полную пустоту во всём остальном.

Дверь открылась бесшумно. В квартире стояла та же густая, приглушённая тишина, что и до моего ухода. Я разулась и замерла в прихожей, прислушиваясь. Ни звука. Сердце ёкнуло, забилось глухо и громко. Потом из комнаты донеслось тихое бормотание Арины — она что-то читала ровным, монотонным голосом. Я вошла на кухню, убрала продукты. Молоко поставила в холодильник. Мёд оставила на столе. Потом подошла к двери комнаты.

Арина сидела на прежнем месте, на полу, прислонившись спиной к кровати. В руках у неё была детская книжка с потрёпанными страницами. Она читала сказку про репку, но голос её был абсолютно ровным, без интонаций, как будто она диктовала техническую инструкцию. Ева лежала с закрытыми глазами. Щёки впалые, веки с синевой. Дышала поверхностно и часто. Я увидела на тумбочке пустую ампулу и использованный шприц. Значит, боль вернулась. Значит, Арина уже сделала укол, пока меня не было. Она даже не посмотрела на меня, просто продолжала читать, перелистывая страницу. Я села в кресло в углу и закрыла глаза, давая усталости наконец накрыть себя с головой. Голос сестры превратился в далёкий белый шум.

Я не заметила, как провалилась в короткий, тяжёлый сон. Разбудил меня не звук, а изменение качества тишины. Чтение прекратилось. Я открыла глаза. Арина не двигалась, её взгляд был прикован к Еве. Девочка открыла глаза и смотрела в потолок. Потом медленно, с невероятным усилием, повернула голову. Её взгляд нашел Арину, скользнул ко мне.

- Мама… тётя Лена… — её голос был шелестом сухого листа. Мы оба замерли, не дыша. — Я… не хочу кашу… — прошептала она. — Можно… молоко?

Арина вскочила так резко, что книга упала на пол. Её лицо ожило на секунду, вспыхнуло дикой, жадной надеждой. Это была просьба. Знак. Желание.

- Можно, солнышко, конечно можно! — её голос сорвался, стал звонким и почти радостным. — Лена, молоко! С мёдом!

Я кинулась на кухню, торопливо грея молоко в кастрюльке, капая в него мёд из новой банки, судорожно помешивая. Руки дрожали. Это было что-то. Какое-то действие, пункт в плане, который мы могли выполнить безупречно. Я отнесла чашку. Арина уже приподняла Еву, бережно поддерживая её. Поднесла чашку к губам. Ева сделала два маленьких глотка. Потом ещё один. На её губах осталась белая капля. Она слабо облизнулась и, кажется, попыталась улыбнуться. Потом глаза её снова закрылись, но теперь — с видом крошечного, едва уловимого удовлетворения.