Владлен Логинов – Штрихи к портрету: В.И. Ленин – мыслитель, революционер, человек (страница 31)

Именно такой кризис назрел в России к началу 1905 года.

Даже по тем критериям, по которым сами правящие классы оценивали деятельность «верхов» империи, они слишком явно не справлялись со своими обязанностями. «Смута» в стране все более усиливалась. Гигантский аппарат сыска и подавления, каторжные тюрьмы и полицейские каталажки уже не могли остановить нараставшее революционное движение. После экономического кризиса 1900 – 1903 годов промышленность переживала депрессию. Прогрессирующее крестьянское малоземелье, примитивная агротехника, истощение земли приводили к учащавшимся неурожаям и массовым голодовкам, разраставшимся в народные бедствия. От соприкосновения с любой сферой общественной жизни, народного хозяйства, внутренней и внешней политики, проводимой царским правительством, складывалось ощущение тупика и полнейшей безысходности.

Всеобщее недовольство, более того – ненависть к существовавшему порядку вещей охватывала самые широкие слои народа: рабочих, страдавших от непомерной эксплуатации и полнейшего политического бесправия, крестьян, ограбленных помещиками и замордованных чиновниками, трудящихся национальных окраин, подвергавшихся двойному гнету – как «своих» феодалов и буржуазии, так и со стороны царизма.

На этом мрачном фоне всенародной нужды и бесправия поведение «верхов» было особенно вопиющим. Царь упрямо твердил о недопустимости реформ «священных начал нашего государственного строя». О стены бюрократических учреждений разбивались любые мало-мальски дельные начинания. Всеобщая безответственность «ответственных лиц», тупость и бездарность, казнокрадство и взяточничество стали обычным и привычным явлением. Что касается придворной камарильи, то эти годы народных бедствий они отметили «в столицах и заграницах» таким шквалом разгула и мотовства, который затмил «блеск и роскошь» печально знаменитого XVIII века.

Наконец, позорное поражение в русско-японской войне показало, что

«царизм оказался помехой современной, на высоте новейших требований стоящей, организации военного дела, – того самого дела, которому царизм отдавался всей душой, которым он всего более гордился… Гроб повапленный – вот чем оказалось самодержавие в области внешней защиты, наиболее родной и близкой ему, так сказать, специальности» [Л: 9, 156].

Престиж власти, вызывавшей ранее у обывателя смешанное чувство почтения и страха, непрерывно падал. Она все более становилась объектом не «коленопреклонения», а насмешек и презрения. Недовольство захватывало даже буржуазию. Не удовлетворяясь скромной ролью «сведущих людей» при правящей бюрократии, представители торгово-промышленного капитала, насмотревшись на свои и заграничные порядки, добивались решающего голоса в правительстве по всем вопросам, касающимся их непосредственных интересов.

Ленин внимательно анализирует складывающуюся в России ситуацию, ее социально-экономическую основу – и прежде всего аграрный вопрос: те самые 70 миллионов десятин земли, которые принадлежали 30 тысячам помещиков, при том что почти столько же десятин имела вся многомиллионная масса крестьянства. Именно это создавало почву для экономического застоя и отсталости, средневековых форм эксплуатации и кабалы.

Ленин устанавливает два объективно возможных пути дальнейшего развития капитализма в русской деревне: путь «прусский» и «американский». Первый, на который царизм стал еще в XIX веке, означал разорение миллионов крестьян в пользу помещиков, второй – ликвидацию помещичьего землевладения и переход земли к крестьянам… С точки зрения царя и помещиков, первый вариант был «законным» и «мирным», ибо он осуществлялся путем реформ сверху. Ленин доказал, что оба пути неизбежно связаны с насилием.

Добровольно уступить хотя бы на йоту, отказаться от своих привилегий царь и помещики не собирались, и любые «реформы» сверху, направленные к обезземеливанию крестьян, несли смерть и голод, горе и страдания миллионам. И если «американский» путь – путь революции должен был стать насилием гигантского большинства народа над паразитическим меньшинством, то «прусский» также означал насилие, но уже ничтожного меньшинства над большинством. Иной альтернативы в России начала XX века не было.

Так, может быть, лучше, чтобы все оставалось по-старому? Лишь бы «тихо и мирно»… Но никакие, даже самые благие пожелания не могли остановить хода истории. Да и «по-старому» тоже ведь не означало «тихо и мирно». По-старому – это 270 тысяч убитых и раненых на полях Маньчжурии. Это массовые голодовки и эпидемии, чудовищная детская смертность, темнота и неграмотность. Это режим полицейской реакции, ежедневно калечивший миллионы людей… Вот почему

«нельзя забывать, – писал Ленин, – что развитие всех тех глубочайших противоречий, которые веками накопились в русской жизни, идет с неумолимой силой, выдвигая на сцену массы народа, отметая мертвые и мертвенные учения о мирном прогрессе в кучу хлама» [Л: 11, 191].

9 января 1905 года – расстрел безоружных рабочих, шедших с петицией к царю, – стало началом первой русской революции.

Впрочем, может быть, этот расстрел был случайностью, использованной революционерами; может быть, эта бойня совсем не входила в планы «верхов» империи?

Напомним в этой связи только один документ – беседу английского корреспондента Диллона буквально накануне 9 января с одним из приближенных царя.

«…В России, – откровенничал тот, – мы не можем смотреть на вещи, как смотрите на них вы в Англии. Прошлой ночью Его Величество решил отстранить гражданскую власть и вручить заботу о поддержании общественного порядка великому князю Владимиру, который очень начитан в истории французской революции и не допустит никаких безумных послаблений. Он не впадет в те ошибки, в которых были повинны многие приближенные Людовика XVI; он не обнаружит слабости. Он считает, что верным средством для излечения народа от конституционных затей является повешение сотни недовольных в присутствии их товарищей; но до сих пор его не слушали. Сегодня его высочество обладает высшей властью и может испробовать свой способ… сколько душе угодно…»[151].

Значит, никакой случайности не было. Была продуманная политика, в которой аккумулировались не личные качества того или иного сатрапа, а опыт и, если хотите, историческая «традиция» господствующих классов.

Позднее, анализируя закономерности развития революционного движения, Ленин отметил, что в процессе вызревания революции в настроении масс происходит «быстрая перемена», когда из отсталых пролетарских слоев в несколько месяцев, а иногда недель, вырастает «миллионная армия, идущая за революционным авангардом пролетариата» [Л: 26, 263]. Такая «быстрая перемена» произошла в России после 9 января 1905 года.

Если бы народ не смог подняться от рабьего состояния к революционной борьбе, судьбы России были бы печальны.

«…Долгое, мучительное падение и разложение, мучительное в особенности для всех трудящихся и эксплуатируемых масс народа» [Л: 10, 313],

– вот что ждало бы ее.

«Ни угнетение низов, ни кризис верхов, – писал Ленин, – не создадут еще революции, – они создадут лишь гниение страны, если нет в этой стране революционного класса, способного претворить пассивное состояние гнета в активное состояние возмущения и восстания» [Л: 23, 301].

И в России был такой класс: пролетариат, прошедший под руководством большевиков суровую школу классовой борьбы.

С первых дней революции могучим орудием его натиска на самодержавие стала стачка. Она же стала и важнейшим средством революционного просвещения, воспитания и организации масс.

«Когда рабочие поодиночке имеют дело с хозяевами, – задолго до революции писал Ленин, анализируя эту форму борьбы, – они остаются настоящими рабами, вечно работая из куска хлеба на чужого человека, вечно оставаясь покорным и бессловесным наймитом. Но, когда рабочие сообща заявляют свои требования и отказываются подчиняться тому, у кого толстая мошна, тогда рабочие перестают быть рабами, они становятся людьми…» [Л: 4, 292].

В этом переходе «от раба к человеку», от тупой покорности одиночки к коллективной борьбе Ленин видел великое «нравственное влияние стачек», а главное, писал он,

«всякая стачка наводит рабочих с громадной силой на мысль о социализме – о борьбе всего рабочего класса за свое освобождением от гнета капитала» [Л: 4, 294].

1905 год породил новую форму забастовки – массовую революционную стачку, важнейшей особенностью которой являлось соединение экономических требований рабочих с требованиями политическими. Сколько сетований раздавалось со стороны оппортунистов, упрекавших Ленина и партию в том, что, соединяя «великие» и «высокие» политические лозунги с «низкими» и «мизерными» экономическими требованиями, бившими по карману капиталистов, большевики тем самым якобы лишь «принижали» борьбу, «раскалывали» общенародное движение, отталкивая от него буржуазию.

Отвечая им, Ленин писал, что общенародный характер движения зависит прежде всего от вовлечения в него действительно широких народных масс, а в капиталистическом обществе

«всегда будут существовать столь отсталые слои, которые может разбудить лишь самое экстренное обострение движения, а иначе, как с экономическими требованиями, отсталые слои не могут втянуться в борьбу» [Л: 19, 401].